Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

– Успокойся, дитя, – отвечала Изабелла, стараясь уклониться от прямого ответа. – Вероятно, есть важные причины, которые препятствуют твоему отцу видеться с тобой. Но уверяю, что у тебя не будет недостатка в друзьях среди тех людей, которых ты пока называешь чуждыми.

– О благородная королева, прости меня и позволь мне сказать еще одно. Ко мне несколько раз приходил суровый старик, который одним голосом своим приводил меня в ужас. Старик расспрашивал меня, будто враг, и старался найти в моих словах что-нибудь такое, что могло бы погубить моего отца. Этот человек – ты наверняка знаешь его, великодушная королева, – он имеет власть чем-нибудь навредить моему отцу?

– Не беспокойся, дитя! Человек, о котором ты говоришь, это служитель Господень. И невинные не должны опасаться его священного усердия. Что касается до тебя, то я опять повторяю тебе: не опасайся ничего. В том убежище, куда я отправляю тебя, ты уже не увидишь этого старика. Утешься же, бедное дитя, не плачь: у всех у нас свои горести, и мы обязаны без ропота переносить страдания, неизбежные в земной жизни, если хотим надеяться на блаженство в жизни вечной.

Королева, сама подверженная тем семейным огорчениям, от которых не может отвратить даже королевский венец, и в которых не могут утешить ни пышность, ни великолепие, говорила с каким-то восторженным унынием, еще более тронувшим сердце юной еврейки, уже успокоенное ласковым голосом и приветливыми взорами. И Лейла, предавшись естественному порыву своей натуры, не знавшей строгих обычаев гордого кастильского двора, вдруг приблизилась, упала на колени, схватила руку своей покровительницы и со слезами горячо поцеловала.

– Неужели и вы несчастливы? – произнесла девушка. – Я буду молиться за вас моему Богу!

Королева была изумлена и растрогана поступком, который, если б все происходило при свидетелях, она могла бы посчитать оскорбительным и нарушающим придворный этикет и кастильские обычаи, – увы, такова природа человеческая!

Изабелла оставила свою руку в руке Лейлы, а другую положила на пышные локоны еврейки, роскошными волнами рассыпавшиеся по плечам, и произнесла ласковым голосом:

– Твои молитвы будут полезны тебе и мне, когда у нас с тобой будет один Бог. Господь да благословит тебя, дитя! Я мать, а у тебя нет матери, поэтому я сама буду молиться за тебя. Господь да пребудет с тобой!

Глава II

Искушение еврейки и склонение к христианству

Примерно в то же время и почти в ту же минуту, когда Альмамен таинственным образом скрылся от судилища инквизиции, из лагеря выступил небольшой отряд, составленный из отборных телохранителей королевы Изабеллы и сопровождавший носилки, в которых сидела Лейла.

Отряд миновал часть гористых мест и ущелий, занятых испанцами, поднялся на значительное и крутое возвышение и остановился перед воротами замка, сильно укрепленного и знаменитого в летописях этой достопамятной войны. Грозные оклики часовых, скрип ворот, стук копыт по камням мощеных внутренних дворов, а также яркий свет факелов, озаривший угрюмые, бородатые лица воинов и покрывший багровым цветом стены и башни замка, едва освещенные тусклым сиянием луны, – все это пробудило Лейлу от того бесчувствия или забытья, в которое погрузили ее и усталость, и страхи минувшего дня. Престарелый сенешаль[64] повел ее через обширные и мрачные помещения, столь непохожие на блистающие комнаты и фантастические аркады ее мавританского дома, в небольшой готический зал, украшенный фламандскими гобеленами.

Через несколько минут Лейлу окружили девушки, которые, наверно, не стали бы ей прислуживать с такой почтительностью, если б им были известны ее происхождение и ее вера. С удивлением смотрели они на ее чарующую красоту, на ее иноземную одежду и радовались прибытию незнакомки, которая одним своим появлением оживила однообразную жизнь замка. При иных обстоятельствах странность всего, что она видела перед собой, и мрачный вид покоев, в которые она была помещена, должны бы были привести в уныние еврейку, которую судьба из тихой домашней обстановки так внезапно перебросила в сферу тревог и волнений. Но теперь всякая перемена была для Лейлы избавлением от шума военного лагеря, от домогательств принца, а также от мрачного лица и страшного голоса Торквемады. Лейла смотрела на окружавшие ее предметы с уверенностью, что обещанное уже исполнилось и что она находится под тем благословенным кровом тишины и спокойствия, к которому стремилась. Однако, несмотря на это, она долго не могла заснуть, поэтому когда на другой день пробудилась, то солнце было уже высоко, а его яркие лучи проникали через готические окна комнаты.

Возле кровати сидела дама, пожилая, но с мягкими и приятными чертами, еще более располагающая к себе из-за выражения лица, на котором читались безмятежность и некая привычная меланхолия. Незнакомка была в черных одеждах, но крупный жемчуг, которым были унизаны рукава и отвороты ее платья, золотой крест на груди, осыпанный драгоценными камнями, а также ее вид, исполненный достоинства и величия, указывали даже неопытной в таких делах Лейле, что эта дама занимала высокое положение.

– Ты долго спала, дитя мое, – произнесла незнакомка с ласковой улыбкой, – но дай Бог, чтобы этот сон освежил и подкрепил тебя. Поверь мне, я очень сожалею, что до нынешнего утра не знала о твоем прибытии. Я первая встретила бы ту, о ком мне поручает заботиться моя царственная повелительница.

Донья Инес де Кехада взглядом еще больше, чем словами, выражала то нежное и чуткое участие, которое стало целебным бальзамом для сердца Лейлы. И в самом деле, еврейка оказалась в гостях, быть может, у единственной в Испании дамы, которая хоть и принадлежала к благородной и чисто христианской фамилии, но не презирала и не ненавидела представителей народа Лейлы. Донья Инес сама была обязана одному еврею и старалась оплатить этот долг своим расположением ко всему еврейскому племени.

Задолго до того, как начали разворачиваться события нашего повествования, она жила в Неаполе, где ее супруг занимал важную государственную должность. У них был сын – молодой человек с непостоянным и легкомысленным характером, которого страсть к приключениям завлекла на Восток. В одной из тех знойных стран он подвергся нападению разбойников и мог погибнуть, но был спасен караваном богатого путешественника. Юный Кехада подружился с этим чужеземцем так, как обычно дружат между собой путешественники-мечтатели. Эта дружба основывается не на общности характеров, а единственно на том, что у товарищей одинаковая цель.

Впоследствии Кехада узнал, что его товарищ – еврей и исповедует