Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

мою, но увы! Дух не всегда в состоянии бороться с немощью плоти. Моли Бога о нас, Матерь благодати! Ах! Сердце мое часто изнемогает под бременем сожаления, когда я должен поддерживать славу святой церкви, не щадя ни нежной юности, ни дряхлой старости. Но что значат перед взорами Творца и юность, и красота, и седые волосы, и дрожащие колена? Все мы – не что иное, как прах или ничтожные черви, и только одни сердца верующих приятны божественным взорам. Юность без веры, старость без преданности Богу, нравственность без благодати, добродетель без набожности – все это один пустой блеск. Все эти люди – не что иное, как изукрашенные могилы, в недрах которых кроется прах и тление. Я знаю и чувствую это, но земной человек еще силен во мне. Подкрепи меня и помоги мне победить это. Подкрепи раба твоего в этой борьбе со слабым Адамом: да сделается он слепым орудием для наказания нечестивых и прославления церкви.

Рыдания и слезы прервали слова доминиканца. Он валялся в пыли, рвал на себе волосы и громко кричал. Казалось, что это припадок безумия. Наконец монах вынул из-под рясы бич, сделанный из нескольких кожаных ремней с небольшими острыми гвоздями на концах. Доминиканец спустил с плеч рясу и власяницу[59], а затем стал бить себя по голому телу с такой яростью, что зеленая трава, местами росшая на земляном полу часовни, скоро покрылась густой и темною кровью. Утомление, последовавшее за жестоким самобичеванием, по-видимому, снова возвратило чувства этому суровому фанатику. Улыбка появилась на его лице, с которого телесные страдания уже изгладили глубокие следы беспокойной борьбы и душевных мук. Он встал, снова надел власяницу на истерзанное и дрожавшее тело, а затем произнес:

– Ты соблаговолила посетить и утешить меня, о милосердая Богоматерь! И как через страдания телесные освобождается и укрепляется дух, так и ты указуешь и даешь мне знак, что не должен щадить тела людские тот, кто стремится привести к спасению людские души и собрать в единое стадо все народы земные!

При этой мысли лицо Торквемады снова приняло свое обычное выражение бесстрастной суровости. Он положил за пазуху окровавленный бич свой, вышел из часовни и направился к королевскому шатру.

Доминиканец застал Фердинанда за столом, заваленным множеством бумаг. Король рассматривал только что предложенные ему казначеем отчеты об огромных суммах, потраченных на его военные приготовления, и чело этого скупого, хотя и тщеславного монарха невольно помрачилось при взгляде на эти бумаги.

– Клянусь быками Гисандо![60] – важно произнес король. – Спасение моего войска в этой священной войне стоит мне чрезвычайно дорого, и если нехристи будут еще долго держаться, то мы будем вынуждены заложить даже наши наследственные Арагонские владения.

– Сын мой, – отвечал доминиканец, – будь уверен, что само Провидение не замедлит доставить земные средства, потребные для таких предприятий, как твои. И почему ты сомневаешься? Разве средства не в твоей власти? Справедливость требует, чтоб не ты один поддерживал войну, прославляющую христианство. Разве нет никого, кто мог бы разделить с тобой издержки?

– Я знаю, что ты хотел сказать, отец мой, – нетерпеливо прервал его король. – Ты хотел заметить, что и прочие христианские монархи должны бы были снабжать нас деньгами и оружием. Конечно, это было бы справедливо. Но они скупы и завистливы, и корыстолюбие овладело их сердцами.

– О нет, я думал вовсе не о монархах.

– Значит, – продолжал Фердинанд, – ты хотел сказать, что наши рыцари и дворяне должны бы были предоставить нам свои сокровища и заложить свои владения для поддержания нашего священного предприятия. Оно так бы и следовало, но они уже ропщут и за те незначительные налоги, которыми мы были принуждены обложить их.

– И в самом деле, – возразил монах, – было бы несправедливо лишить этих благородных воинов того блеска, который присущ храбрым поборникам церкви. Нет, выслушай меня, сын мой, и я предложу тебе совсем другое средство: не друзья, а враги католической веры должны содействовать падению нехристей. В твоих владениях, особенно в тех, которые недавно завоеваны твоим священным оружием, в Андалузии и в Кордовском королевстве, есть люди, обладающие несметными богатствами. Даже пещеры тех стран наполнены сокровищами, награбленными у христиан, – сокровищами, которыми они пользуются к умножению своего нечестия. Государь, я говорю о народе, распявшем Господа.

– O жидах. Но под каким предлогом?..

– Предлог перед тобой. Тот изменник, который обещал предать тебе Гренаду, но на следующий же день действовал в сражении заодно с маврами и, обагренный кровью испанского мученика, был взят в плен одним из наших отрядов. Не признался ли он еще тогда, когда ты подписывал бумагу, что предки его принадлежали к этому ненавистному народу? Не торговался ли он с тобой, чтоб сравнять своих нечестивых братьев с христианами? И не оставил ли он, под ложным предлогом, в твоем лагере блудницу своей веры, которая при помощи волшебства и при содействии дьявола оковала безумной страстью сердце наследника благочестивейшего из христианских венценосцев?

– Как?! Неужели этот развратный юнец вечно будет срамить нас? – с грустью произнес король.

– Если же так, – продолжал доминиканец, не обращая внимания на слова Фердинанда, – то не достаточно ли здесь предлогов, чтоб заставить весь народ заплатить огромную сумму за свое существование? Заметь, сын мой, явное доказательство этого дьявольского заговора. Люди, отверженные всем светом, хотели заключить с тобой договор, который должен был стать основанием их могущества. А чтобы довершить преступные замыслы, твоего сына обольстили чарами, против которых не могло устоять сердце неопытного юноши. Красота иноземки оковала все чувства инфанта, и через будущего государя Испании жидовская хитрость могла бы утвердить жидовскую власть. И откуда можешь ты знать, – добавил монах, заметив, что Фердинанд слушает его с большим вниманием, – что еще эти жиды предпримут? Можешь ли ты быть уверен, не замышляют ли они втайне умертвить тебя, чтоб любовнику жидовки и жертве чародейства вручить державу могущественного и непобедимого Фердинанда?

– Продолжай, отец мой! – произнес король, погруженный в размышления. – Я, по крайней мере, уже вижу достаточно причин, которые могут оправдать новый налог на этих служителей мамоны[61].

– Но, – продолжал Торквемада, – хотя здравый смысл говорит нам, что этот жид, который навязал нам договор, не мог приступить к столь большому делу без содействия своих единоверцев не только в Гренаде, но и во всей Андалузии, однако ж будет лучше, если он сам сознается. Не следует ли нам употребить все средства, чтобы принудить во всем признаться как его, так и девушку, оставленную им в нашем лагере? Это даст нам очевидные и неопровержимые доказательства,