Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

– Дьявол был среди нас! – торжественно произнес доминиканец, падая на колени. – Сотворим молитву!

Книга третья

Глава I

Королева Изабелла и юная еврейка

В то самое время, как над Альмаменом пытались устроить суд инквизиции, Лейла получила приказ явиться в шатер королевы и тем самым оказалась вырвана из пучины страхов, в которую погрузилась из-за угроз Торквемады, ведь нежное сердце еврейки, воспитанной с заботой и любовью, было непривычно к такому суровому обращению.

Государыня, призвавшая к себе Лейлу, обладала возвышенной душой и многими талантами, хоть и не была чужда заблуждений и предрассудков своего века. Она разделяла со своим царственным супругом свойственные ему суеверие и нетерпимость к чуждым религиям, но сердце ее всегда склонялось к милосердию даже там, где ее вера и убеждения требовали гонений на противников христианства. Только голос королевы препятствовал Торквемаде усердно проявлять жестокость и облегчал страдания несчастных, подозреваемых в ереси.

К счастью, проявление сострадания сочеталось с чувством справедливости, и часто, когда королева уже не могла спасти осужденного, она, по крайней мере, избавляла его невиновных родственников и соотечественников от тех гибельных последствий, которые влекла за собой любая взаимосвязь между преступником и его окружением.

Торквемада, поговорив с Фердинандом и еще только готовясь приступить к допросу Альмамена, явился к королеве. Доминиканец в ярких красках изобразил ей не только измену Альмамена, но и последствия той богопротивной страсти, которую вызвала Лейла у испанского принца. Всякая связь христианского рыцаря «с жидовкой» считалась в то время смертным грехом, достаточным для отлучения от церкви.

В ужасном волнении, весьма естественном для набожной матери и гордой правительницы, Изабелла представила себе весь тот позор, которым могло покрыться имя ее сына из-за безумной страсти к еврейской девушке. И при всем том никакие убеждения монаха не могли заставить королеву отдать Лейлу в руки инквизиции, а это страшное, только что учрежденное в Испании судилище не осмеливалось без дозволения государыни наложить руки на заложницу, которая находилась под особым покровительством Изабеллы.

– Не тревожься, отец мой, – сказала королева тихо и твердо. – Я беру на себя допрос этой девушки и, по крайней мере, сделаю все что нужно, чтобы навсегда удалить ее от взоров легкомысленного юноши. Она, как заложница, находится под защитой короля и моей собственной. Мы приняли залог, и монаршая честь велит нам обезопасить девушку. Бог свидетель, что я никогда не сомневалась в существовании волшебства. Напротив того, я уверена, что оно происходит от дьявола. Однако я подозреваю, что в данном деле виновна не столько девушка, сколько противоположная сторона. Наверное, сыну моему никогда не приходило в голову, что она жидовка. Стоит только объяснить ему это, чтобы излечить его от безумной страсти. Вижу, что ты сомневаешься, отец Томас. Но будь уверен, что я поступлю в этом деле так, что вполне оправдаю то доверие, которого теперь требую. Ступай, отец мой, и не думай, что я, царствуя так долго, не знаю, как наилучшим образом распорядиться и поступить с простой девушкою.

Королева протянула монаху свою руку с улыбкой столь ласковой и исполненной такого достоинства, что убедила и усмирила даже это суровое сердце: доминиканец вздохнул, произнес молитву о том, чтобы намерения королевы имели желаемый успех, и удалился из шатра.

«Бедное дитя! – подумала Изабелла. – Ей ли, нежной и слабой, быть под надзором этого сурового монаха? Она, кажется, имеет чувствительное сердце, и на лице ее заметен отпечаток того уступчивого добродушия, свойственного истинным женщинам. Мягким и ласковым увещеванием всегда можно убедить ее отречься от ее нечестивой веры. И если это удастся, то кров какого-нибудь монастыря скроет ее и от взоров моего сына, не считающегося с правилами, и от жестоких рук инквизитора. Я поговорю с ней».

Когда Лейла вошла в шатер, то застала там только одну королеву, без придворных дам. С глубоким участием заметила Изабелла ее опасливую поступь, а когда по велению королевы израильтянка отбросила с лица покрывало, то бледность щек и следы недавних слез изгладили из сердца ее величества последние предубеждения, поселенные в нем словами набожного Торквемады.

– Дитя, – произнесла Изабелла ободряющим тоном, – ты, верно, слишком встревожена из-за безумных желаний принца. Но забудь о них. И если я в тебе не ошиблась, то надеюсь, что ты с радостью согласишься прибегнуть к тем средствам, которые я предложу тебе, чтоб избавить тебя от дальнейших посягательств на твое доброе имя.

– О государыня! – произнесла Лейла, упав на колени перед королевой. – С восторгом и чувством величайшей благодарности удалюсь я во всякое убежище, где смогу пребывать в уединении и спокойствии.

– Убежище, куда желала бы я отправить тебя, – отвечала Изабелла ласковым голосом, – несомненно, соединяет в себе священное уединение с небесным спокойствием. Но об этом мы поговорим после. Итак, согласна ли ты удалиться из лагеря прежде, чем принц узнает о нашем намерении и попробует снова увидеться с тобой?

– Согласна ли я, ваше величество? О, лучше скажите, как я могу выразить мою благодарность за это?

«Я не ошибалась, когда видела знаки уступчивости и доброго нрава в благородных чертах ее лица», – подумала королева и продолжала:

– Если так, то устроим же все, как я хотела; не станем ожидать другой ночи. Удались во внутреннее отделение моего шатра: я сейчас же велю приготовить для тебя носилки, и прежде наступления полуночи ты окажешься в безопасности под кровом одного из мужественнейших рыцарей и одной из благороднейших дам нашего государства. Я дам тебе письмо и поручу тебя особому попечению этой дамы. Ты увидишь, что она – женщина добрая и заботливая. И вот еще что, дитя! – добавила королева доброжелательно и сердечно. – Когда прибудешь под кров своей попечительницы, не упорствуй в сердце твоем, а со вниманием и послушанием внемли ее благочестивым наставлениям. Пусть Господь и Спаситель наш благословит советы и поучения этой набожной дамы, и да помогут они привести еще одну заблудшую овцу в бессмертное стадо Его!

Лейла слушала и удивлялась словам королевы, но не произнесла и слова против. Только тогда, когда еврейка уже подошла ко входу во внутреннее отделение, то вдруг остановилась и произнесла:

– Прости меня, великодушная королева, но позволь мне один вопрос не обо мне.

– Спрашивай без опасения.

– Не слышно ли что-нибудь о моем отце? Он обещал навестить меня через пять дней, но увы! Этот срок давно миновал, а я все еще одна среди чужих мне людей.

«Несчастное дитя! – подумала Изабелла. – Ты не знаешь ни о его измене, ни о