Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

греховности женского пола, издревле господствовавшее на его любимом Востоке, поэтому сам питал надежды на рай, но не верил, что там окажется и дочь. И таким образом Лейла, одаренная всеми прекрасными качествами любящей и образованной души, выросла, не имея никакого понятия, кроме неясных темных предположений, о том, что ожидает горестного странника за пределами здешнего мира.

Проницательный взор доньи Инес тотчас обнаружил это слабое место ее верования. Кто, если б мог сам определять догматы своей веры, не захотел бы веровать в загробную жизнь? У Лейлы проснулись любопытство и интерес: она охотно слушала пояснения своей наставницы – охотно сама делала выводы, полученные не угрозой, а убеждением. Не знакомая ни с упорными сектантами, ни с носителями предрассудков, а также особенных преданий и легенд своего народа, Лейла не видела в библейских книгах Нового Завета ничего, противоречащего ее верованию. Они казались ей только продолжением более древних писаний ее религии. Страдания Мессии, Его величественная чистота, Его умилительное долготерпение и прощение произвели сильное впечатление на ее женское сердце. Учение Христа воодушевляло и восхищало ее. В небе, которое божественная рука открывала для всех – для смиренных и гордых, угнетенных и угнетателей, для слабой женщины и могучих владык земных, – обретала она надежное убежище от всех сомнений, будоражащих ее душу, и от отчаяния, омрачившего светлые дни ее земной жизни.

Лейла, оторванная от родного дома, а также потерявшая надежду увидеться с предметом своей пламенной любви – с отважным принцем Мусой, – обратилась всем сердцем к той вере, которая говорила, что земные горести недолговечны, а блаженство, ожидающее на небесах, бесконечно.

Национальную гордость Лейлы не оскорбляло то обстоятельство, что Христос, которого христиане считали Мессией, родился именно среди евреев. Напротив, это представлялось событием, довершающим торжество избранного Богом народа. Сожалея о том, что евреи преследовали Спасителя, Лейла гордилась другими евреями – апостолами, которые сделали известными имя и богослужение потомков царя Давида даже в отдаленнейших странах мира. Юная еврейка часто поражала и изумляла добрую донью Инес, восклицая:

– Эта ваша вера – такая же, как моя! К ней прибавляется только учение о вечной жизни.

Однако ж умная и добрая наставница Лейлы еще не рассказала ей о более строгих догматах католического исповедания, которые могли бы смутить неокрепший и неопытный ум девушки. Тщательно избегала она всякого намека на различие двух вер, стараясь неприметно слить одну с другой, и таким образом получалось, что Лейла уже являлась христианкой, хоть и считала себя иудейкой.

Но одна мысль часто, очень часто, нарушала спокойствие, которое постепенно воцарялось в сердце Лейлы. Отец, для которого она была единственной отрадой его сурового сердца, единственным утешением в его таинственной судьбе, – как же сильно заставит его терзаться известие о том, что дочь отреклась от веры своих предков! А как же Муса? О, это блестящее героическое видение ее юности! Получалось, что Лейла, принимая христианскую веру, своими руками уничтожала последнюю надежду когда-нибудь выйти замуж за героического мавра! Но, увы, Лейла была уже разлучена с ним. Разве их вера не различалась и прежде?

Тяжкие вздохи и горькие слезы были следствием этих горестных размышлений, и тогда взоры юной еврейки обращались к распятию, уже поставленному в ее комнате. Какое убедительное красноречие заключается в этом изображении божественного самоотречения, предсмертных страданий и удивительного самопожертвования! Что же другое, если не это, может утешить нас в наших горестях и убедить в ничтожности земных желаний и забот?

Когда новое верование утвердилось в сердце Лейлы, она постепенно прельстилась теми картинами святости и спокойствия, в которых донья Инес любила изображать монастырскую жизнь. Девушка, потерявшая всякую надежду на счастье в здешнем мире, видела неописуемую прелесть в уединении, которое навсегда отдалит ее от любви человеческой и даст ей возможность посвятить жизнь благочестивым размышлениям и неувядающим надеждам. Но к этому самолюбивому чувству присоединялось другое, более благородное и возвышенное. По словам доньи Инес, новообращенная христианка могла молиться и за тех, кто еще блуждал во тьме. Молитвы одного смиренного сердца могли послужить к облегчению того ужасного проклятия, лежащего на еврейском народе, отверженном всем светом.

Во все времена и во всех религиях мы находим следы таинственной идеи о самопожертвовании в пользу искупления грехов даже целого народа. Это верование, господствовавшее в древних восточных и классических религиях, еще более поддержано христианством – религией, основанной на примере величайшего самопожертвования в мировой истории. И эта возвышенная идея, полностью понятная, поддерживает в сердце каждого верующего не только стремление к самопожертвованию, но и уверенность в действии молитвы, одинаково сильной, как бы ни была велика просьба, обращенная к небесам, как бы ни был ничтожен сам молящийся.

Лейла предавалась этим размышлениям, и наконец они с непреодолимой силой овладели ее сердцем. Вот тогда обращение израильтянки довершилось.

Глава III

Время и человек

Наступило утро третьего дня после того, как повелитель Гренады примирился со своими подданными и устроил на площади Виваррамбла смотр своему храброму воинству. Эмир Боабдиль в одном из залов дворца, окруженный полководцами и сановниками, рассуждал с ними о необходимости дать генеральное сражение, которому должно было предшествовать нападение на укрепленный испанский лагерь. И именно в это время к воротам дворца прискакал гонец, привезший неожиданное и радостное известие: минувшей ночью король Фердинанд внезапно свернул свой лагерь и отправился через горы в направлении, ведущем к Кордове.

В самом деле, ужасные заговоры, неожиданно обнаруженные, требовали личного присутствия Фердинанда в других местах, а разрыв договора с Альмаменом отнимал у короля надежду на скорое покорение Гренады. Это заставило испанского монарха удовольствоваться полным опустошением окрестностей, то есть отложить настоящую и продолжительную осаду (которая была единственным средством покорить мавританский город) до того времени, пока внимание уже не будет отвлекаться на других врагов. К тому же следовало изыскать новые источники доходов, чтобы пополнить опустевшую казну.

Вместе с Торквемадой король составил обширный план гонения не только на евреев, но и на тех христиан, чьи предки принадлежали к этому народу и кого подозревали в тайном соблюдении иудейских обрядов. Два автора этого большого предприятия руководствовались различными побуждениями: один хотел истребить зло, другой – продавать прощение. Однако Торквемада смотрел на ужасное корыстолюбие короля сквозь пальцы, потому что оно способствовало умножению власти и могущества только что учрежденного в Испании судилища инквизиции. В сравнении с властью этой инквизиции, как предвидел доминиканец, скоро должно было сделаться незначительным даже могущество венценосца, а это судилище, наказывая смертных, конечно, послужило бы великой пользе и прославлению церкви.

Странное избавление Альмамена от пытки, превращенное