Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

с тех пор, как Фердинанд отступил от Гренады. Гордость и величавость исчезли, глаза померкли и впали, он казался расстроенным и рассеянным. Любовь к дочери была некогда единственной отрадой его ожесточенного сердца, и эта дочь теперь оказалась во власти того самого короля, который отдал Альмамена в руки ужасной, бесчеловечной инквизиции! Каким же тогда испытаниям подвергнут Лейлу фанатичные испанцы с их стремлением обращать всех в свою веру?! И способна ли она, по-женски слабая, с нежным сердцем, выдержать ужасные мучения пытки, которой могли подвергнуть несчастную? «Пусть Лейла, – думал Альмамен, – лучше умрет во время пытки, нежели примет их ненавистную веру». И он судорожно скрежетал зубами, представляя себе две неизбежные крайности. Мечты, смелые стремления, жажда мести и амбиции – все покинуло его. Одна надежда, одна мысль управляла его буйными страстями и пылким умом.

Именно в таком расположении духа появился Альмамен в дворцовой зале. Он объяснил юному монарху, над которым еще более усилил свое влияние после недавних побед, необходимость удерживать войска Фердинанда на некотором отдалении, отвлекая их. Для осуществления этого плана он хотел отправиться в Кордову, чтобы теперь – когда недавние успехи Боабдиля заставили мавров возгореться новой надеждой – тайно спровоцировать бунт в этой бывшей столице древнего мавританского государства, подпавшего под власть Испании[75]. Поддержанием этого мятежа Альмамен хотел выиграть время для правителя Гренады, чтобы тот мог довершить начатые предприятия и увеличить войско подкреплением от союзников.

Боабдиль не хотел расстаться со своим духовным наставником, но доводы Альмамена наконец убедили его, поэтому эмир и волшебник решили выехать из Гренады одновременно.

* * *

Альмамен по безлюдной улице возвращался домой, как вдруг послышались приветственные слова, сказанные по-еврейски и явно обращенные к нему. Он поспешно обернулся и увидел перед собой старика в еврейской одежде. Альмамен тотчас узнал Илию, одного из знатнейших и богатейших израильтян.

– Прости меня, мудрый соотечественник, – произнес еврей, кланяясь до земли, – но я не смог преодолеть искушения и осмелился воспользоваться родством с человеком, который может возвысить род Израиля.

– Тише, друг мой! – прервал Альмамен, быстро осматриваясь кругом. – Каким образом я мог оказаться твоим соотечественником? Разве ты не еврей, как можно подумать, судя по твоей речи?

– Да, я еврей, – ответил Илия, – и даже одного поколения с покойным родителем твоим – мир праху его! Выслушай меня: я узнал тебя, хоть ты был еще ребенком, когда покинул Гренаду, отрясая ее прах[76] с ног твоих. Да, я тотчас же узнал тебя, когда ты опять возвратился к нам. Но я хранил твою тайну в надежде, что твой светлый ум и твои дарования помогут избавить угнетенных братьев твоих от бедствий, водворят радость и веселье в доме Израиля.

Альмамен устремил испытующий взгляд на резкие, похожие на арабские, черты израильтянина и наконец ответил:

– И каким образом можно восстановить государство Израиль? Уж не собираешься ли ты сражаться за него?

– Я уже слишком стар, о сын Исашара, и не в состоянии владеть оружием. Но поколения наши многочисленны, а юноши наши пылки и сильны. Этими раздорами между язычниками…

– Может воспользоваться избранный Богом народ, – с живостью докончил Альмамен. – Будем надеяться. Слышал ли ты о новых гонениях, которым подвергает наших кордовских единоверцев нечестивый король назареев? Слышал ли ты о тех гонениях, при мысли о которых сердце замирает от ужаса и кровь леденеет в жилах?

– Увы! – отвечал Илия. – Как же я мог не слышать о таких бедствиях! У меня есть в той стране близкие, и даже любимые, родственники, люди богатые и почтенные.

– Не лучше ли им пасть на бранном поле, чем гибнуть под пыткой? – произнес Альмамен торжественно. – О Бог отцов моих, если в Твоем народе осталась хотя искра мужества, то дай рабу Твоему возжечь пламя, которое озарило бы удивленную вселенную кровавым блеском своим!

– Нет, – возразил Илия, более опечаленный, нежели ободренный пылкостью своего собеседника, – будь осторожнее, о сын Исашара, будь осторожнее. Ты, может быть, только разозлишь владык земных, и тогда иссякнут последние источники существования нашего.

Альмамен отступил на шаг, а затем спокойно положил руку на плечо еврея, устремил на него проницательный взгляд и, презрительно улыбнувшись, удалился.

Илия не пытался удерживать его.

– Упорный, – произнес он, – упорный и опасный человек! Я всегда так думал о нем. Он может принести нам много бед. Если бы он не был так крепок и силен, я поразил бы его этим кинжалом. Золото и богатство – великое дело, и… О горе мне! Я и забыл, что рабы мои по пустякам жгут масло, зная, что меня нет дома. – С этою мыслью еврей завернулся в свой плащ и поспешил прочь.

Между тем Альмамен мрачными подземными ходами, известными только ему одному, возвратился в свой дом и наибольшую часть ночи провел один.

Восточная часть небосклона еще не озарилась сиянием солнца, а он уже приготовился к путешествию и вместе с Хименом стоял в своем подземелье, у той двери, которая запирала подземные ходы, уводившие прочь из дома.

– Я отправляюсь, Химен, – сказал Альмамен, – но успех предприятия моего еще сомнителен. Может быть, я найду дочь мою и освобожу ее от нечестивых рук назареев; но столь же легко могу я попасться в их сети и погибнуть. Тогда Гренада уже не увидит своего мнимого волшебника. Если этому суждено случиться, то ты будешь наследником всех сокровищ, которые я оставляю в этих местах. Ты любишь золото, я знаю это, и значит, ты, не имея детей, найдешь утешение в нем.

Химен низко поклонился и пробормотал несколько невнятных слов благодарности. Тяжкий вздох вырвался из груди Альмамена, когда он бросил последний взгляд на свое подземелье.

– Дурное предчувствие волнует мне душу, и в книгах я обретаю дурные предсказания, – произнес он с глубокой горестью. – Но вот что ужаснее всего… – прибавил он, со значительным видом приложив указательные пальцы к вискам. – Жилы напряжены – еще один удар, и они лопнут.

Сказав это, он отворил дверь и исчез в лабиринте тех подземных ходов, которыми, никем не замеченный, всегда мог добраться или до дворца Альгамбры, или до садов, лежащих за городскими стенами.

Химен остался в подземелье и глубоко задумался.

– Все это будет принадлежать мне, если он умрет! – произнес он. – Все это будет моим, если он не возвратится! Мне, мне достанутся эти сокровища! И во всей вселенной нет у меня ни одного родственника, который мог бы отнять их у меня! – С этими словами он запер подземелье и возвратился в верхние покои.

Глава III

Бегство