Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

Царственные соперники были одинаково счастливы в своих различных предприятиях. Салобренья, недавно покоренная испанцами, взволновалась при первом появлении знамен Боабдиля. Жители вооружились, вытеснили христианский гарнизон из города и отворили ворота последнему потомку древних государей своих. Только цитадель, которую успели занять отступившие испанцы, противилась оружию Боабдиля и, окруженная твердыми стенами, обещала упорную и кровопролитную осаду.

Между тем Фердинанд тотчас по вступлении в Кордову приступил к исполнению своего давно обдуманного плана: началось ужасное гонение на богатых евреев, сопровождаемое изъятием в пользу королевской казны всех еврейских сокровищ. Более пятисот евреев, преданных в руки великого инквизитора, погибли в мрачном и тайном судилище его, а несколько сотен богатейших христианских семейств, у которых была замечена примесь еврейской крови, были ввергнуты в темницу, и счастливейшие из них купили жизнь, отдав половину своего имущества. Но именно в это время вспыхнул ужасный бунт между этими несчастными подданными – мессенцами испанской Спарты[77].

Полное отчаяние, которое делает людей способными на все, пробудило евреев после долговременного унижения. Одна искра, упавшая на пепелище их древнего воинственного пыла, зажгла пламя мужества в потомках славных воинов Палестины. Их воодушевляли и подстрекали христиане, подвергнувшиеся тому же ужасному гонению, а бунтом управлял человек, внезапно появившийся среди них и вызывавший пламенный энтузиазм благодаря своему боевому духу и пылким речам.

К несчастью, подробности этого странного возмущения нам неизвестны. Испанские летописцы упоминают о нем только вскользь и скрытными, осторожными намеками извещают нас о его существовании и опасностях. Очевидно, что были строго запрещены все разговоры и записи о происшествии, которое могло послужить опасным примером и уязвляло гордость корыстолюбивого испанского короля, а также бросало тень на святые дела церкви. Весь заговор скрыт для потомков непроницаемым, ужасным безмолвием благодаря инквизиции, в руки которой наконец попались все главные заговорщики. Мы знаем только, что решительная и кровопролитная борьба закончилась победой Фердинанда и полным истреблением мятежников.

* * *

Был вечер, и одинокий беглец, преследуемый вооруженным отрядом братства Святая эрмандада, выскочил из дикого и утесистого ущелья, которое терялось в садах небольшого замка, не имевшего ни гарнизона, ни укреплений и, по-видимому, необитаемого. В необыкновенной тишине, свойственной андалузским сумеркам, беглец слышал в некотором отдалении за собой звуки труб и стук конских копыт. Преследователи, разделившись на несколько отрядов, действовали подобно рыбакам, которые, растянув сети от одного берега до другого, тянут их вдоль водоема в уверенности, что гонимая ими добыча не может ускользнуть и рано или поздно должна попасться.

Беглец остановился и оглядел окрестности, но не знал, на что решиться. Он был утомлен, глаза его покраснели от долгого отсутствия сна, пот градом катился со лба. Все тело дрожало, как у оленя, преследуемого гончими. За замком до самого горизонта расстилалась равнина, на которой не было ни одного куста, ни одного оврага, позволяющих спрятаться. Тщетно было бы бежать через это открытое место, столь удобное для преследователей. Оставалось или возвратиться той же самою дорогой, которой следовали за беглецом всадники, или скрыться под ненадежной и небезопасной сенью небольших рощиц, составлявших сад замка.

Беглец решился вверить свою судьбу последнему убежищу. Он перескочил через низкую и одинокую стену, окружавшую сад, а затем скрылся за густой зеленью ветвистых дубов и каштанов.

В это время в саду на скамье возле небольшого фонтана сидели две женщины. Одна – уже пожилая, а другая – в полном цвету юности. Но этот цвет преждевременно увял, и на прелестном, но бледном, как мрамор, лице не было видно ни красок жизни, ни озорства, ни подвижной мимики, свойственных юному возрасту. Какая-то печаль, казалось, покрыла мрачной тенью все ее существо.

– О юная подруга моя! – сказала старшая из женщин. – В эти часы уединения и спокойствия, более чем когда-либо, чувствуется, как ничтожны страсти земной жизни. Ты недавно познала истину нашей святой религии, возлюбленная дочь моя. Теперь твоя судьба для меня – не предмет сожаления, а предмет зависти. Я чувствую и твердо уверена, что душа твоя обретет блаженное спокойствие в недрах нашей матери-церкви. Блаженны покидающие этот мир в юных годах, но еще блаженнее те, кто покидает этот мир не плотью, а духом, затворяясь в святой обители. Те, чье сердце оказывается закрыто для греха, а не для добродетели, для страха, а не для надежды, для суетных людей, а не для Бога!

– Дорогая и уважаемая сеньора! – ответила молодая девушка с глубокой грустью. – Если бы на этой земле у меня никого не осталось, то видит Бог, что я с полным и благодарным самоотречением произнесла бы монашеский обет навеки забыть все земное. Но сердце мое не может полностью расстаться с человеческими чувствами, как ни свята та надежда, которую оно питает. И часто, очень часто, мое спокойствие нарушается мыслью о родном доме, о моем детстве, о таинственном, но любимом мной родителе, который теперь лишился единственной дочери, последней отрады его старости.

– О Лейла! – отвечала старшая из собеседниц. – Все это лишь горести, которые в земной жизни суждено переносить всем, кто родился на свет. И не все ли равно, разлука или смерть отделяет от нас людей, милых нашему сердцу? Ты грустишь о своем родителе, а я грущу о сыне, которого сразила смерть в цвете юности и красоты. А еще я грущу о муже, который томится в оковах в плену у нехристей. Утешься в своей горести мыслью, что горесть – удел всех смертных.

Прежде чем Лейла ответила, ветви апельсинового дерева, под сенью которого сидели собеседницы, раздвинулись. Между фонтаном и женщинами появилась угрюмая фигура еврея Альмамена. Лейла вскочила, вскрикнула и машинально кинулась в его объятия.

– О Господь Израиля! – вскричал Альмамен с глубоким унынием. – Неужели я наконец вижу мою дочь? Ее ли прижимаю к своему сердцу? И это только на короткое мгновение, когда я одной ногой уже стою в могиле! Лейла, дитя мое, взгляни на меня! Улыбнись отцу твоему. Дай ему почувствовать на пылающем лбу сладостный поцелуй единственной дочери и унести в мрачную могилу хоть одну святую и радостную мысль!

– Родитель мой! Но ты ли это? – произнесла Лейла, начиная приходить в себя и отступив на несколько шагов, чтобы лучше вглядеться в столь знакомые черты лица. – Он! Точно он! Счастливая судьба соединила нас. Но как?

– Эта же судьба увлекает меня в могилу! – торжественно провозгласил Альмамен. – Тише! Ты слышишь топот скачущих коней? Слышишь неистовые крики моих преследователей?.. О, эти люди уже близко!

– Но кто они? О ком ты говоришь?

– Мои преследователи – люди испанского короля.

– О сеньора, спасите