Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

Эти мечтания оказались прерваны беспорядочными криками, раздававшимися в отдалении. Он стал прислушиваться и скоро различил беспрестанно повторяемые восклицания:

– Да здравствует Юсуф правосудный! Смерть изменникам евреям!

– O, опять какой-нибудь новый грабеж в доме Израиля! – произнес Химен, сразу изменившись в лице. – И это наверняка по твоей милости, сын Исашара! Безумец! Ты хотел быть мудрее твоих предков, хотел обманывать язычников на их собраниях, хотел повелевать ими на бранном поле. Ты забыл, что наше место не там, а на ярмарке и торговой площади. Забыл, что нам суждено обогащаться торговлей, а не управлять советами или повелевать войсками. И никому не приходит в голову, что могущественный волшебник – это не кто иной, как еврей и изменник! Мне одному известна твоя тайна, и я мог бы обречь тебя на пытку и казнь. А после твоей смерти все имущество, все сокровища твои перешли бы в руки старого Химена! – На этой мысли он остановился, прищурил глаза и улыбнулся, представив себе будущее, пленявшее его воображение.

После этого старый еврей обошел остальные покои и через небольшую дверцу возвратился в свою комнату, находившуюся на заднем дворе, но едва успел он войти к себе, как вдруг послышался тихий стук у внешней двери, ведшей из комнаты Химена на городскую улицу. Стук повторился трижды, и это означало, что пришел кто-то из знакомых Химену евреев.

Хоть годы, уединение и корыстолюбие уничтожили последние ростки добродетели, когда-либо приносившие скудные плоды в его сердце, от природы угрюмом и суровом, но Химен все-таки имел чувство сострадания к своим соотечественникам. Это было чувство, соединяющее всех угнетенных, то есть Химен любил их только потому, что не мог им завидовать. Могущество, знания, а также благородные, хоть и недостижимые цели Альмамена оскорбляли и унижали его старого слугу. Химен тайно ненавидел господина, потому что не мог ни сожалеть о его судьбе, ни презирать его. Но вечно согнутая в поклоне спина, робкий голос, рабские привычки и помыслы его угнетенных братьев не являлись чем-то, что могло бы возвышаться над его ничтожеством. И в своем унижении, в старости и одиночестве он как будто утешался и согревался мыслью, что все еще может покровительствовать другим!

Таким образом поддерживал он связь со своими соотечественниками. В обстановке беспрерывных опасностей и гонений, бывших тогда постоянным уделом евреев, он часто предоставлял им убежище в многочисленных подземных ходах, следы которых и теперь еще видны под развалинами этого таинственного дома, давно поросшими мхом. Во всей Гренаде не было другого места, которое могло стать для гонимых евреев таким надежным и безопасным пристанищем. Все считали владельцем этого дома какого-то отсутствовавшего мавра, и это владение было поручено особенному попечению городского начальства самим Боабдилем, который один знал, что дом принадлежит волшебнику, якобы жившему в Альгамбре в особых покоях, отведенных ему.

Узнав условный сигнал своих единоверцев, Химен подошел к порогу, из предосторожности обменялся паролем и отзывом, после чего отворил дверь. В комнате появилась высокая и сгорбленная фигура богатого еврея Илии.

– Достойный и многоуважаемый господин! – произнес Химен, запирая за ним дверь. – Что могло привести почтенного и богатого Илию в комнату бедного слуги?

– Друг мой! – отвечал еврей. – Не называй меня ни почтенным, ни богатым. Много лет прожил я в этом городе, и меня уважали даже мусульмане – уважали, потому что я золотом и драгоценными камнями всегда покупал покровительство их государя и вельмож. Но увы! Теперь все кончилось. Я еще ничего не знал о новом, ужасном возмущении против евреев, которое овладело язычниками, как вдруг меня потребовал к себе их визирь… И что же?! Я избавился от пытки только суммой, которой не возвращу за десять лет, трудясь в поте лица моего. Но, Химен, горестнее всего для меня мысль, что дом Израиля подвергся этим бедствиям из-за безумия одного из наших соотечественников.

– Слуга твой не понимает твоих загадок, – сказал Химен с притворным удивлением, выражавшимся в его глазах.

– Хватит извиваться и изворачиваться, добрый Химен, – произнес Илия, качая головой. – Ты очень хорошо знаешь, кого я подразумеваю. Ведь ты служишь у этого мнимого волшебника Альмамена. И он, этот отступник-еврей… если только можно назвать евреем человека, не соблюдающего ни обычаев, ни обрядов своих предков… был виновником возмущения израильского населения в Кордове и Гуадиксе. Своим безумством он навлек на нас все эти ужасные гонения. Клянусь святым Авраамом![84] Этот иудей обошелся мне дороже, чем пятьдесят назареев и сто мавров.

Химен молчал, а Илия, которого воспоминание о понесенных убытках сделало очень говорливым, продолжал:

– Я тотчас узнал сына Исашара, лишь только он после многих лет отсутствия возвратился в Гренаду и сделался сановником при дворе эмира. Ведь я, бывало, водил этого еврейского отпрыска в синагогу, когда он еще был ребенком, и часто бывал у отца его, которого любил, как родного брата. Да, я тотчас узнал его по глазам и по голосу. Однако я восхищался его хитростью и скрытностью. Я думал, что он принесет много пользы и поможет приобрести огромные выгоды бедным братьям своим. А другу отца своего добудет, по крайней мере, выгодный контракт на поставку драгоценных тканей и материй для жен и наложниц эмира. Но прошло много лет, а он ничем не облегчал горькой участи, ничем не уменьшал бедствий наших. Напротив того, вздумав предводительствовать языческими войсками, он своим безумием обрек стольких евреев на разорение и смерть. Он теперь заслужил гнев всего народа израильского, заслужил проклятие, которое будет произносимо в синагогах наших. Наши единоверцы, откупившиеся от пытки своими богатствами, поговаривают, что его глупые и безумные предприятия послужили главной причиной тех страданий, которые праведники претерпели от рук назареев. А теперь эти же самые замыслы разъярили мавров и навлекли на нас новое гонение. Да будет он проклят и да исчезнет его имя с лица земли!

Химен вздохнул, но не нарушал своего безмолвия и размышлял о том, к какой цели стремились все эти обвинения и упреки еврея. Однако разгадка тут же появилась. Илия после некоторого молчания продолжал другим, куда более веселым тоном:

– Он богат, этот сын Исашара, чрезвычайно богат.

– У него есть сокровища в большей половине городов Африки и Востока, – подтвердил Химен.

– Ты видишь, друг мой, какие ужасные убытки я понес из-за господина твоего. Я знаю его тайну. Я мог бы возбудить против него гнев эмира, мог бы обречь его на ужасную казнь. Но я готов подчиниться зову справедливости и милосердия: пусть он возвратит мне то, чего я лишился, и