Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

– они первые начали гонения за различие мнений. И теперь сами подвергаются гонениям за различие своей веры с верой христиан и магометан. Семя, посеянное нашими предками, стало плодами Мертвого моря, которые мы теперь вкушаем[80]. Я искала избавления и надежды. Я взглянула на это распятие и обрела то и другое. Не упорствуй и ты в сердце своем, выслушай дочь твою. Ты мудр, а мой разум слаб, как и мой дух, но выслушай меня.

– Умолкни! – вскричал Альмамен таким голосом, который, казалось, выходил из недр могилы. Затем еврей отступил на несколько шагов, сжал обеими руками виски и произнес: – Я помешался! Помешался! Да, это было только помрачение рассудка. Сатана искушает меня!..[81] О дитя мое! – продолжал он умоляющим и невыразимо нежным голосом. – Я подвергся горестному искушению, и мне снился болезненный сон, порождавший во мне гнев и жажду мщения. Твой голос и твое успокаивающее прикосновение да пробудят меня! Удалимся навсегда из этих ненавистных стран, оставим презренным язычникам их кровавую борьбу, не заботясь о том, кто из них должен погибнуть. Уедем в страну, где не слышно звона мечей и звуков войны. Удалимся туда, где посреди пустыни восходят к престолу всемогущего Иеговы одинокие молитвы человеческие. Направим туда утомленные стопы наши! Пойдем, пока в замке все еще объято сном. Скроемся, никем не замеченные, отец и дочь! Сладостной беседой сократим мы путь свой. И слышишь ли, Лейла, – прибавил он тихим и дрожащим голосом, – не говори мне об этом изображении: Бог твой не имеет подобия в изображениях рук человеческих.

Возможно, не такими оказались бы слова этого сурового человека, если б он был менее утомлен долговременным странствием и мучительными мыслями. Но обстоятельства имеют влияние на самую суровую и жестокую душу. И Альмамен, несмотря на отвагу сердца и мнимую власть над другими, вероятно, был, как никто иной, переменчив в настроениях, переходя от твердости духа к душевной слабости и от требований – к мольбам. Таков был этот странный человек, дерзнувший в своих таинственных занятиях и дерзких замыслах стремиться за пределы человеческих возможностей.

Настал миг, подвергший большому испытанию решимость новообращенной христианки. Неожиданная нежность отца всецело покорила Лейлу. Она еще не обладала тем самоотверженным сердцем католических святых и подвижников, которые с готовностью рвали все земные привязанности, чтобы возложить эту жертву на алтарь восторженной веры и духовного опыта. Каковы бы ни были новые убеждения Лейлы, ее новая вера, ее тайное стремление к монастырской жизни – все это было проникнуто прекрасным, но ошибочным убеждением, что ее обращение, ее самопожертвование якобы могли искупить грехи ее народа в глазах Того, чья смерть на кресте была великим искуплением грехов целого мира. Возможно, Лейла в глубине души чувствовала, что жертва ее будет напрасной, как бы ни убеждала ее в обратном донья Инес… Итак каковы бы ни были мысли и чувства Лейлы, но в эту минуту они уступили место непреодолимому зову крови и дочернему долгу перед отцом. Следовало ли Лейле покинуть своего страдающего отца? А если б она покинула, могло ли это считаться проявлением добродетели? Сердце ее в один миг решило эти вопросы. Она приблизилась к Альмамену, вложила свою руку в его ладонь и спокойным твердым голосом сказала:

– Родитель мой! Куда бы ты ни пошел, я всюду последую за тобой.

Но судьбе было угодно повернуть события иным образом, а не так, чтобы отец и дочь могли беспрепятственно следовать велению чувств своих.

Альмамен еще не успел ответить, как вдруг у ворот замка раздались отчетливые и громкие звуки труб.

– Слышишь?! – вскричал он, хватаясь за кинжал и снова оказываясь во власти чувства самосохранения. – Они идут. Это мои преследователи, мои убийцы! Но орудия пытки не коснутся меня.

Тот же самый звук, возвестивший Альмамену о близкой опасности, почти обрадовал Лейлу, которой теперь не надо было делать жестокий выбор между отцом и своими убеждениями.

– Я пойду, – сказала она, – узнаю, что там такое. Останься здесь и будь осторожен. Я скоро вернусь.

Однако ж прошло довольно много времени, а Лейла не возвращалась. Наконец она вошла в комнату вместе с доньей Инес. Бледность и тревожное выражение на лице последней означали нечто неприятное для Альмамена. В замок прискакал гонец с известием о скором прибытии королевы. Изабелла лично возглавляла довольно большое войско, направлявшееся на помощь армии ее царственного супруга, тогда оказавшегося, со свойственной ему быстротой передвижений, под стенами одного из мятежных мавританских городов. Замок теперь уже не мог быть безопасным убежищем для еврея, и только немедленное бегство могло стать спасением.

– У меня здесь найдется, – сказала донья Инес, – надежный и верный слуга, которому я без опасения могу доверить заботы о твоей безопасности. Если в дороге что-то случится, то мое имя и тот факт, что тебя сопровождает этот человек, отвратят от тебя любое подозрение. Недалеко есть город под названием Гуадикс[82]. Этот город объявил, что поддерживает мавров, поэтому ты найдешь там надежное и безопасное убежище до прибытия Фердинанда, который пока что занят усмирением бунта в местах более отдаленных.

Несколько мгновений Альмамен хранил суровое молчание. Наконец он согласился с планом, предложенным доньей Инес, и она удалилась, чтоб дать своему слуге, который должен был сопровождать еврея, необходимые наставления.

– Лейла! – сказал Альмамен, оставшись наедине с дочерью. – Не думай, что я согласился бежать от тебя из-за боязни за свою жизнь. Нет! До того дня, когда я лишился тебя из-за своего легкомыслия и доверчивости по отношению к нечестивому королю, я не знал, как сильно люблю последнюю дочь моего рода[83] и как драгоценно для меня то единственное, что мне осталось от твоей покойной матери. Здесь я опять нашел тебя. И теперь мне кажется, что вся природа вокруг радуется и новая весна настает в моей жизни. Ради тебя я согласен употребить все средства, какие только можно придумать, чтобы спастись от преследования врагов моих. Я удаляюсь, но мое сердце и моя душа останутся с тобой. И какие бы опасности ни окружали меня, но я возвращусь в эти места не позже чем через неделю, и тогда ты исполнишь твое обещание следовать за мной. Я все приготовлю для нашего отъезда, все устрою для твоего спокойствия. Господь Израиля да пребудет с тобой и да укрепит Он сердце твое! Но, – добавил еврей, услышав шум шагов в соседних покоях и вырываясь из объятий дочери, – не думай, что пламенная отеческая любовь заставит меня забыть о моих и твоих обязанностях. Не думай, что любовь