Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

его! – вскричала Лейла, обратившись к донье Инес, о которой до этой минуты забыли. Дама устремила на Альмамена взгляд, полный изумления и тревоги, а Лейла лихорадочно пыталась что-то придумать: – Куда же ему теперь бежать?.. Он может скрыться в подвалах замка. Пойдем этой тропинкой, пойдем скорее!

– Погоди! – вскричала донья Инес, дрожа всем телом и приблизившись к Альмамену. – Не ошибаюсь ли я? И после стольких лет и стольких жизненных поворотов неужели я вижу благородные черты того человека, который когда-то возвратил горестной матери единственного сына ее, изнемогшего под бременем болезни? Не ты ли когда-то спас моего сына от лихорадки? Не ты ли привез его в Неаполь и вручил мне? Взгляни на меня! Разве ты не узнаешь мать твоего друга?

– Мне вспоминается лицо, но неясно и как будто во сне, – отвечал еврей. – Твои слова оживляют в моей душе воспоминания о давно минувших днях, о странах, где Лейла впервые узрела свет и где ее мать в вечернем сумраке пела мне сладостные песни под шум вод Евфрата, на развалинах царств, потрясших вселенную. Твой сын… Теперь я все вспомнил: я тогда водил дружбу с одним христианином, я был еще молод.

– Не теряйте времени, отец, сеньора! – в нетерпении вскричала Лейла, снова бросившись на шею своего родителя, будто желая вывести его из оцепенения воспоминаний.

– Верно, – произнесла донья Инес, – надо торопиться. Твой отец, в котором я таким странным образом узнала друга моего сына, не погибнет, если только я успею спасти его.

Дама провела своего странного гостя через небольшую дверь на задворках замка и, пройдя через главные покои, наконец оставила его в гардеробной комнате, смежной с ее спальней и не имевшей другого входа, кроме небольшой двери, прикрытой обоями. Донья Инес справедливо полагала, что это убежище, куда беглец не мог бы спрятаться без ее помощи, гораздо надежнее и безопаснее подвалов замка. Знатное имя и всем известная дружба с королевой защищали эту даму от всякого подозрения в помощи бегству еврея. Никто не посмеет искать беглеца в личных покоях Инес де Кехады, даже если перевернут все поместье!

Вскоре некоторые из отрядов преследователей подъехали к замку. Узнав имя владельца, они удовольствовались обыском в саду, в помещениях нижнего яруса и в тех покоях, куда при желании мог бы забежать любой посторонний. Наконец, дав слугам необходимые наставления на случай встречи с «преступником», все сели на коней и рассредоточились по обширной равнине, уже покрытой густой ночной тенью и едва озаренной тусклым сиянием звезд.

Когда наконец Лейла вошла в комнату, служившую убежищем Альмамену, она застала его лежащим на плаще, расстеленном прямо на полу, и погруженного в глубокий сон. Ужасные несчастья и трудности бегства истощили все силы его, а неожиданное свидание с дочерью пролило бальзам успокоения на сердце, поэтому сон этого гордого странника был глубок и спокоен, как сон невинного младенца. Казалось, что Лейла была уже не дочерью, а матерью, склонившейся над своим ребенком, когда она осторожно села рядом и устремила взгляд – который постоянно затуманивался слезами – на утомленное, но спокойное лицо отца. В мягком лунном свете, проникавшем через окна комнаты, оно казалось даже безмятежным.

Так прошла эта ночь. Отец и дитя – мстительный фанатик и слабая девушка, принявшая христианскую веру, – находились под одним кровом.

Глава IV

Альмамен слышит и видит, но не хочет верить

Первые лучи восходящего солнца уже разливали по комнате свой свет, а Альмамен все еще спал. Был христианский шаббат[78] – день, когда Спаситель воскрес из мертвых. И этот день так прекрасно, так выразительно назван в древних религиях днем Господним[79].

На востоке небосклон зажегся ярким пурпуром, и лучи рассветного солнца, подобно лучам нимба, озарили большое распятие, стоявшее на широком низком подоконнике готического окна. Перед взорами Лейлы предстало то самое лицо Спасителя, раз за разом воспроизводимое в работах католических ваятелей, которое удивляет нас таинственным сочетанием предсмертного уныния страдающего человека с величественным долготерпением Бога. Это лицо, казалось, приглашало приблизиться и ободряло, волновало душу и одновременно успокаивало ее. Лейла оставила отца своего, тихо подошла к распятию и преклонила колени перед этим священным изваянием.

– Дай мне сил, о Искупитель! – произнесла она. – Дай сил рабе Твоей! Помоги ей остаться на благословенном пути, избранном ею, хоть этот путь и должен навсегда разлучить ее со всеми, кого она любила на земле. И если в этом выборе есть жертва, то прими ее, о Распятый! Прими ее во искупление хотя бы части грехов народа израильского. Услышь еврейскую деву, усердно молящую Тебя о смягчении страданий, справедливо постигших народ, некогда избранный Тобой.

Так молилась Лейла, и ее слова прерывались тихими рыданиями, как вдруг тяжкий вздох достиг ее слуха. Она обернулась и увидела Альмамена, который уже проснулся и, облокотясь на руку, устремил на нее мрачный взгляд, пылавший необыкновенным и страшным огнем.

– Скажи мне, – произнес отец, между тем как испуганная девушка старалась закрыть лицо руками, – скажи, или я окаменею от одной ужасной мысли. Неужели перед этим изображением ты преклоняла колени свои? Неужели слух обманул меня, когда мне послышались слова, произносящие молитву отступницы?! Заклинаю тебя, скажи!

– Родитель мой! – воскликнула Лейла, но ее уста ничего не могли произнести, кроме этого сердечного и священного обращения к отцу.

Альмамен встал и, заставив дочь отнять руки от лица, молча устремил на нее страшный взгляд, которым, казалось, хотел проникнуть в глубину ее души. Между тем Лейла постепенно опомнилась от испуга и уже не боялась встретиться взглядом с отцом. Глаза ее приняли выражение честное и бесхитростное. И не страх застигнутой врасплох преступницы, а горечь отображалась во всех чертах этого прелестного и невинного лица.

– Ты не дрожишь, – сказал Альмамен, прерывая наконец глубокое молчание. – Значит, я ошибся. Ты не преступница, как мне сначала показалось. Приди в мои объятия!

– Увы! – произнесла Лейла, в порыве чувств бросаясь на шею отца своего. – Я осмелюсь наконец признаться, чтобы молчанием, которое ты можешь истолковать по-своему, не отречься от Господа моего. Отец! Вспомни ужасное проклятие, которое лежит на народе нашем и которое лишило нас и отчизны, и могущества. Оно сделало нас изгнанниками и отверженными на всей земле. Вспомни гонения и бедствия, постигшие нас, и пусть твое благородное сердце почувствует, что мы справедливо наказаны за то преследование, за те страдания, которым наши предки подвергли Того, кто Своими божественными стопами навеки освятил землю отчизны нашей! Первые в истории мира, жестокие евреи повинны в ужасном преступлении перед человечеством