Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

Круглый щит Мусы принял на себя удар копья христианина, а копье мавра сломалось при ударе о панцирь великана, не причинив никакого вреда. Муса обнажил свой меч и понесся на противника. Прошло несколько минут, и в это время зрители едва могли различать мелькание клинков: с такой удивительной быстротой знаменитые противники наносили и отражали удары друг друга.

Наконец Фернандо решил использовать колоссальную мощь своих мышц как преимущество. Он подскакал вплотную к мавру и, выпустив рукоять меча, который остался болтаться на ременной петле, обвитой вокруг запястья, схватил своей громадной рукой щит Мусы. Рыцарь стал тянуть щит на себя с такой силой, против которой мавр не мог устоять. Однако Муса вдруг высвободил свою руку из ремней щита. Прежде чем испанец, накренившийся набок из-за собственных усилий, восстановил равновесие, мавр поднял своего вороного коня на дыбы, чтобы тот нанес великану удар передними копытами. В довершение на шлем исполина обрушилась короткая, но тяжелая булава, которую Муса выхватил из-за луки своего седла. От такого жестокого и сильного удара по голове испанский рыцарь повалился на землю.

Соскочить с коня, схватить щит и замахнуться саблей, придавив своим коленом грудь лежащего противника – все это было делом одного мгновения для непобедимого Мусы. Фернандо умер бы, не успев напоследок покаяться в грехах, если бы испанские воины не подоспели на помощь. Двадцать рыцарей, опасаясь за своего храбрейшего товарища, окружили победителя, и двадцать устремленных на Мусу копий оспаривали у гренадского льва его добычу. Туда же и с такой же быстротой поспешили мавританские всадники. Жестокая битва завязалась вокруг исполина, все еще неподвижного и, по-видимому, бездыханного.

Муса не имел ни одной свободной секунды, чтобы открыть забрало рыцарского шлема и нанести роковой удар: положение победителя среди сражающихся всадников было опаснее, чем у поверженного христианина. Между тем Фернандо опомнился, дождался удобного момента и вдруг сбросил с себя колено мавра. Еще мгновение, и рыцарь стоял на ногах. Два противника очутились друг напротив друга, но, кажется, ни один из них не спешил возобновить поединок. Муса чувствовал, что ему, пешему, невыгодно бороться против исполина-испанца, защищенного непроницаемой броней доспехов: он отступил и свистнул. Благородный конь понял знак и, прокладывая себе дорогу между рядами всадников, очутился возле своего хозяина. Муса вскочил в седло, и оказался посреди своих воинов прежде, чем менее проворный испанец заметил его бегство.

Но это не означало, что Фернандо избавился от своего врага. Муса, своей смертоносной саблей заставив упасть трех рыцарей и тем самым расчистив себе место, снял с плеча короткий арабский лук[91]. Стрела за стрелой отскакивали от брони христианина, а он, отягощенный своими доспехами, не мог ни спастись бегством, ни отразить этот град стрел. Фернандо чувствовал, что только случай или помощь Богоматери спасают его от неминуемой смерти, которую несла всякая стрела, если б смогла проникнуть через отверстие забрала или те места, где шлем соединяется с панцирем.

– Пресвятая Дева, – произнес рыцарь, – не дай рабу твоему погибнуть от этого ненавистного оружия, но если мне суждено умереть, то пусть паду я в единоборстве, сражаясь лицом к лицу с врагом моим.

В эту минуту раздался боевой клич приближавшихся испанцев. Через поле неслась храбрая дружина маркиза де Вильены, спешившая на помощь своим товарищам. Муса, заметивший приближение неприятеля, оставил своего соперника, собрал свою рассеянную конницу и сомкнутым строем встретил испанцев.

Так шло сражение на этом участке бранного поля, а между тем план Фердинанда, стремившегося раздробить битву на отдельные части, полностью удался. Здесь и там равнины, рощи, сады, башни становились местом упорного и кровопролитного боя.

Эмир Боабдиль в сопровождении высоченных эфиопов и своей гвардии, состоявшей из представителей знатнейших мавританских фамилий, которые соперничали в доблести и знатности с родом Мусы, подвергал себя всем возможным опасностям. Он проявлял отчаянную храбрость как всякий человек, чувствующий, что его судьба зависит от судьбы сражения. Не решаясь предоставить пехоте право действовать самостоятельно, Боабдиль всегда находился среди нее. И где бы он ни появлялся, его присутствия было достаточно, чтобы в эту минуту военное счастье повернулось в его пользу.

Наконец наступил полдень, и Понсе де Леон повел против самого многочисленного корпуса мавританской пехоты сильный и большой полк, составленный из храбрейших и искуснейших в ратном деле воинов Испании. Этот военачальник уже успел взять приступом башню, с которой артиллерия могла поддержать его атаку, а отряды, которыми он предводительствовал, были составлены частично из воинов, воодушевленных первым блестящим успехом, а частично из новых, свежих войск, только что ступивших на поле боя.

Это было прекрасное и завораживающее зрелище, когда христианские воины рядами выступали из пылающей рощи, зажженной ими на пути. Багровый свет пламени озарял их блестящие шлемы и латы, когда испанцы в стройном боевом порядке спокойным и торжественным шагом продвигались к шумным, рассеянным толпам мавританской пехоты.

Боабдилю доложили об этой новой опасности. Он тотчас оставил башню, от которой некоторое время оттеснял значительные неприятельские силы, и бросился в средину пехотного корпуса, которому угрожало нападение опытнейшего из испанских вождей.

Почти в то же мгновение и в том же месте оказался страшный в своем бешенстве Альмамен, так долго скрывавшийся от глаз мавров. Он появился так внезапно, так неожиданно, что никто не знал, откуда явился волшебник. Священное знамя развевалось в левой руке его, а правая держала обнаженный меч, обагренный кровью. Лицо его не было скрыто шлемом, и в выразительных чертах читался экстаз, казавшийся ниспосланным свыше. Это внезапное появление вселило новую надежду в мавров.

– Они идут! Идут! – громко выкрикивал он. – Бог Востока предает готов[92] в ваши руки!

Из одной шеренги в другую, от одних воинов к другим бросался волшебник, и, как только священное знамя показывалось перед ними, воины тотчас же, закрыв глаза, повторяли как молитву то, что он кричал.

Но вот с кличем: «Святой Яго! Испания, к бою!» началась беспощадная атака христианских пехотинцев. В ту же минуту с башни, взятой Понсе де Леоном, герцогом Кадисским, раздался гром артиллерии, несшей маврам большой урон. Мавританские ряды дрогнули, как вдруг перед ними блеснуло белое знамя Альмамена, и волшебник, один и пеший, ринулся в гущу врагов. Привыкнув верить, что судьба войны зависит от сохранности этого знамени, мавры не могли без страха и стыда видеть это белое полотнище в такой опасности. Ряды сомкнулись, твердым шагом двинулись вперед, и сам Боабдиль, сопровождаемый гвардией и телохранителями, в ярости бросился туда, где враги больше всего теснили его