Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

Это была упорная и кровопролитная битва. Трижды исчезало белое знамя между сомкнутыми рядами и трижды опять появлялось это путеводное светило мусульманских пехотинцев, подобно ясному месяцу, выплывающему из-за облаков, скрывавших его сияние.

* * *

День близился к вечеру, и длинные тени от холмов тщетно пытались укрыть пылающие рощи и воды Дарро, ставшие алыми в бухточках, устьях ручьев и в любом месте, где течение замедлялось. Тогда Фердинанд собрал свои запасные войска и оставил то возвышение, с которого следил за успехами битвы, чтобы наконец присоединиться к ней. В бой двинулись три тысячи пеших и тысяча конных воинов, свежих и бодрых, и к тому же страстно желающих разделить с остальными испанскими воинами славу этого дня.

Король, несмотря на врожденное мужество и неустрашимость, старался как можно реже подвергать свою особу опасности, поскольку этого требовали политические соображения. Однако в тот день он не хотел показаться менее отважным, чем правитель Гренады.

Фердинанд был достойным предводителем испанских героев, с головы до ног закованный в латы, так обильно позолоченные, что они казались полностью золотыми. Но отличительным знаком короля были не дорогие доспехи, а белоснежный плюмаж, развевающийся над небольшой диадемой, украшавшей высокий шлем. За спиной монарха гордо развевалось великое знамя Испании, а трубы и литавры возвещали приближение его величества.

– Сеньор, – обратился король к ехавшему рядом графу де Тендилье[93], – эти нехристи сражаются упорно, но они уже попались в западню, которую мы захлопнем. Но что это за группа всадников?

Группа, обратившая на себя внимание короля, состояла из шести оруженосцев, которые на походных носилках, составленных из щитов, несли огромного Фернандо дель Пульгара.

– Ах, собаки! – вскричал король, узнав бледные черты любимца своего войска. – Они убили храбрейшего воина, который когда-либо сражался на стороне христиан?

– Нет, ваше величество, – тихо произнес исполин, – я только получил ужасный удар по голове.

– Это, должно быть, сверхчеловек, если он сумел поразить тебя, – отвечал король.

– Булава Мусы ибн Абиль Гассана поразила храброго рыцаря, – сказал один из оруженосцев, – но удар был неожидан и получен тогда, когда казалось, что могучая рука рыцаря уже заставила нехристя покориться.

– Я отомщу за тебя, храбрый тезка[94], – сказал король, – пусть мои личные лекари перевяжут твои раны. Вперед, рыцари! Святой Яго и Испания!

Однако к тому времени первоначальный королевский замысел нарушился – битва теперь сосредоточилась в одном месте. Муса со своей конницей присоединился к Боабдилю и мавританской пехоте. С другой стороны, победоносные испанские отряды, обратившие неприятеля в бегство почти на всех прочих участках поля битвы, стали подкреплением для Вильены. Мавры принуждены были отступать шаг за шагом и теперь оказались на широком пространстве, перед самыми стенами города, на которых все еще виднелись бледные и встревоженные лица старцев и женщин. Голоса, напоминавшие о доме, достигали слуха мусульманских воинов, когда гул артиллерии ненадолго умолкал.

Вдруг по христианским рядам пронеслись крики радости, возвестившие присутствие короля Фердинанда. Эти звуки уподобились похоронному звону над последней надеждой Боабдиля, но в жилах эмира струилась кровь гордых и мужественных предков, и ободряющий голос Альмамена, которого ничто не могло устрашить, наполнял душу правителя Гренады каким-то неистовством религиозного фанатизма.

– Правитель против правителя – да будет так! Аллах решит, кому из нас быть победителем, а кому побежденным! – кричал мавританский монарх. – Перевяжите эту рану… Дайте еще одного коня для Альмамена! Друг и пророк мой, садись на этого коня и будь возле твоего государя – погибнем, по крайней мере, вместе! Лелили! Лелили!

Крики невольного удивления пробежали по рядам храбрых христиан, когда они увидели, как юный предводитель нехристей (хорошо заметный благодаря своей прекрасной бороде, а также благодаря богатым украшениям доспехов и оружия) ударил с жалкими остатками своей гвардии в самую средину испанских полков. Туда же бросился Муса и его верные сподвижники из рода Сегри, а мавританская пехота, воодушевленная примером своих вождей, последовала за ними с неиссякаемым и упорным рвением.

Христиане стали отступать. Они были опрокинуты отчаянным мужеством мусульман, и тогда Фердинанд бросился вперед. Прежде чем кто-то смог заметить, царственные соперники оказались в одном и том же месте битвы и каждую минуту могли встретиться.

Во время этой битвы всякий порядок, всякая субординация исчезли: короли и полководцы сражались как простые воины. Фердинанд, поразивший своим копьем Наима Редуона, славного гренадского витязя, уступавшего лишь Мусе в песнопениях о героях Гренады, вдруг увидел перед собой странную фигуру, которая казалась скорее демоном, чем человеком. Борода и черные локоны волос, слипшиеся от крови, висели, как змеи, по обеим сторонам страшного лица, все черты которого, выражавшие самые мрачные страсти, были искажены безумием отчаянной ярости. Раны покрывали тело, и кровь ручьями струилась по доспехам, но над головой развевалось знамя, украшенное таинственными знаками. Оно было известно всем испанцам и самому королю как вещь, сотворенная нечистой силой.

– Теперь мы встречаемся в последний раз, ненавистный король назареев! – вскричал этот страшный витязь. – Уже не как гость с хозяином, не как дервиш с королем, а как воин с воином! Я – Альмамен! Умри! – С этими словами он ударил мечом по коронованному шлему с такой силой, что Фердинанд согнулся в седле. Однако король тотчас же выправился и храбро принял вызов от противника, встреча с которым могла бы стать серьезным испытанием для самого отважного из королевских рыцарей.

Буря страстей, подобных которым не испытывал сейчас ни один воин на этом поле боя – ни христианин, ни мусульманин, придавала руке иудея Альмамена сверхъестественную силу. Его удары с необыкновенной быстротой сыпались на доспехи короля. Свирепые взгляды и блестящее знамя таинственного волшебника, который чудесным образом избавился от пытки инквизиции, невредимым прошел через испанский лагерь и один сумел сжечь шатры целой армии, теперь заставили гордого монарха поверить, что он сражается с истинным демоном.

К счастью для Фердинанда и Испании, это единоборство продолжалось недолго. Рыцари заметили опасность, угрожавшую плюмажу с диадемой, и двадцать всадников поспешили на помощь. Тендилья подскакал первый и одним ударом своего обоюдоострого меча подрубил древко белого знамени в руках Альмамена.

Полотнище упало на землю, и мавры увидели это. Дикие и отчаянные крики раздались в их шеренгах, распространяясь по всем воинским порядкам, от конницы к пехоте. Пехота, со всех сторон теснимая испанцами, едва узнала об этом несчастье, как тут же обратилась в бегство. Отступление было столь же фатальным, сколь и внезапным. Христианский резерв, только что выступивший в бой, обрушился на бегущих. Боабдиль, слишком занятый рукопашным боем, чтобы сразу заметить падение своего священного знамени, вдруг увидел себя почти одного с