Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

в которых ты признался. Но не обманывай себя. Я давно обдумала то, на что решилась. Я не сожалею об этом и не раскаиваюсь в моем выборе – и тем более никогда не отрекусь от него. Мир, о котором ты говоришь, где все обретают любовь и счастье, уже не может дать мне ничего из этого. Я ищу только спокойствия и тишины… и желаю скорой смерти.

– Неужели ты любишь другого?! – вскричал принц, побледнев. – Только тогда и только в этом случае все мои мольбы могут быть тщетными.

Яркий румянец показался на щеках послушницы, но скоро опять исчез. «Для чего стыдиться мне теперь этого признания?» – подумала она и обратилась к дону Хуану:

– Принц, я намеренно порвала все связи с мирской жизнью, и сердце мое горько плачет, когда ты зовешь меня обратно. Но ты заслуживаешь правды, и я скажу тебе все, хоть мне и больно вспоминать об этом. Да, я любила другого, а теперь во мне, как в погребальной урне, хранится пепел этого чувства. Тот, другой, был иной веры. Мы не встретимся, никогда не сможем встретиться в здешнем мире, но я утешаюсь молитвой о том, чтобы я и он встретились там – на небесах. Это утешение и эта тихая обитель приятнее, ценнее для меня всего великолепия, всех радостей и удовольствий света.

Слова послушницы поразили принца. Он опустился на табурет и закрыл лицо руками. Горький стон вырвался у дона Хуана, но ни одного слова.

– Уходи же, инфант испанский, – продолжала послушница, – сын благородной Изабеллы. Лейла хочет быть достойной ее попечений. Иди и следуй тем великим путем, который уготовила тебе судьба. И если ты можешь простить – если тебе все еще дорого воспоминание о бедной еврейской девушке, то в память о ней смягчи, облегчи, уменьши те страдания и отчаяние, на которые обречено еврейское племя – тот народ, который эта девушка вынужденно оставила, чтобы принять твою веру.

– Увы! Увы! – печально произнес принц. – Вероятно, тебя одну из всего твоего народа я мог бы спасти от последствий религиозного фанатизма, который поглотил, словно волны морские, эту рыцарственную страну. И ты отвергаешь мою помощь! Хотя бы не торопись – рассуди и подумай. Позволь мне завтра еще раз навестить тебя.

– Нет, принц! Нет, не должно быть другого раза! Я никому не скажу, что ты приходил сюда, но только с условием, что ты больше не придешь. Но если ты начнешь упорно преследовать меня, а ведь это грешно и постыдно, то честь моя…

– Довольно, сеньорита! – нетерпеливо прервал дон Хуан и гордо выпрямился. – Я больше не мучаю вас и не докучаю вам своим присутствием. Я избавляю вас от своей назойливости. Кажется, я уже достаточно унижен.

Он опять накинул на голову капюшон монашеского плаща, скрывающий верхнюю половину лица, и с угрюмым видом направился к дверям. Но когда принц обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на девушку, – которая удивительным образом пленила его сердце, все же способное на благородные чувства, – то забыл о своей уязвленной гордости. Смиренная и унылая поза послушницы, ее нежное юное лицо, на котором лежала тень мрачной судьбы, вызывали у дона Хуана только светлые чувства.

– Господь да благословит и утешит тебя, бедное дитя! – произнес он, задыхаясь от сильной внутренней борьбы, и дверь за ним закрылась.

– Благодарю Тебя, Господи, что это был не Муса! – произнесла Лейла, очнувшись от задумчивости, в которую погрузилась, исследуя собственную душу. – Я чувствую, что если бы это он явился сюда и просил меня бежать с ним, забыть о моих обетах, то я бы не противилась.

С этой мыслью Лейла упала на колени и с глубоким, смиренным раскаянием молила Всевышнего укрепить ее слабую душу.

Девушка еще не успела закончить молитвы, когда ее одиночество снова оказалось прервано: в келью вошел доминиканец Торквемада.

Этот странный человек, инициатор жестокостей, от которых содрогается человеческая природа, все-таки имел некоторую склонность к доброте и мягкости, которые, будто блестящие кварцевые жилы, пронизывали мрамор его характера. Когда доминиканец полностью уверился в чистом и искреннем молитвенном усердии новообращенной девушки, он умерил ту ужасную строгость, которую сначала проявлял в отношении юной еврейки. Он был наделен даром красноречия и часто использовал это, чтобы укрепить ее дух и развеять ее сомнения.

Торквемада использовал красноречие и в этот раз, а затем молился за нее, молился рядом с ней, горячо и со слезами. Доминиканец долго пробыл с послушницей, а когда ушел, то она казалась если не счастливой, то, по крайней мере, довольной. Ее самым заветным желанием стало сократить срок искуса[96], который по ее просьбам уже и так был сокращен церковью, став формальностью, оставленной только чтобы соблюсти обычай. Лейла стремилась избавиться от нерешительности, поскорее вступив через тесные врата на узкий путь, ведущий к спасению[97].

Кроткое и смиренное благочестие юной послушницы растрогали монахинь обители: они полюбили девушку всем сердцем. Ее обращение в христианство стало событием, нарушившим сонное и инертное течение их жизни. Лейла сделалась центром общего интереса и предметом нескрываемой гордости для монастыря. Лейле сочувствовали, и это доброе попечение настоятельницы и монахинь в отношении девушки, которая не помнила свою мать и не имела сестер, сильно помогло «несчастной» успокоиться и утешиться. Однако ночью во сне ей часто являлось мрачное и угрожающее лицо ее отца. Иногда Лейле чудилось, что он увлекает свою дочь от небесных врат и низвергается вместе с нею в бездну ада. Иногда она видела родителя, стоявшего возле нее перед алтарем, но умолявшего отречься от Спасителя, когда она преклоняла колени перед распятием.

Иногда являлся ей и Муса, но в менее ужасном облике. Ей представлялся спокойный и задумчивый взгляд мавританского принца, устремленный на нее, и слышался голос, вопрошавший: «Неужели ты можешь произнести клятву, которая сделает греховными даже воспоминания обо мне?»

Таким образом, ночь, которая лечит бальзамом сонного забытья все несчастные души, становилась для Лейлы ужаснее дня. Здоровье ее делалось все слабее, но твердость духа сохранялась.

В более счастливые времена и при более благоприятных обстоятельствах эта послушница могла бы стать великой личностью в истории, но стала лишь одной из бесчисленных жертв, неизвестных миру. Их добродетель заключается в молчаливом следовании долгу, и никто не видит страданий их одинокого сердца.

Об испанском принце Лейла с тех пор больше не слышала и не видела его. Иногда ей казалось, что косвенные и неясные намеки в поведении Торквемады говорят ей, будто он знал о визите дона Хуана, переодетого монахом. Но если доминиканец все-таки знал, то