Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

людях непреодолимую силу. Отчаяние даже трусов делает храбрецами. Так неужели оно может сделать храбрых трусами? Вооружим простой народ – до нынешнего дня мы слишком полагались на одну только знать. Соберем все наши силы и нападем на этот новый город, нападем на испанских воинов, обращенных в зодчих и строителей. Да услышат меня Аллах и великий Пророк! Да услышат они того, кто никогда от них не отрекался! Гренадцы, если вы послушаетесь моего совета, я не могу обещать вам победу, но обещаю, что вы не будете жить, сознавая себя побежденными. Я обещаю вам, по крайней мере, свободу, ибо смерть не знает цепей. Умрем, если мы не можем жить так, как следует. Умрем смертью героев и озарим будущие века своей славой, более долговечной, чем наше государство! Правитель Гренады, вот последний совет Мусы ибн Абиль Гассана.

Принц умолк.

Этот герой, чье невзначай брошенное слово еще недавно могло разжечь боевой пыл в самых слабых сердцах, теперь излил на окружающих весь огонь своего красноречия, однако не пробудил даже искру жизни в их холодных и помертвевших душах. Никто не отвечал, никто не тронулся с места.

Только Боабдиль ухватился за тень надежды и наконец обратился к собранию.

– Воины и мудрецы! – сказал он. – Совет Мусы согласуется с желаниями вашего государя. Скажите только одно слово, и звуки нашей боевой трубы немедленно раздадутся на площади Виваррамбла.

– О повелитель правоверных! – произнес главный факих. – Не противься воле судьбы. Аллах велик!

– Увы! – сказал Абдельмелик. – Если голос Мусы и твой собственный не могли тронуть нас, то как ты пробудишь мужество в сердцах голодного и унывающего народа?

– Все ли согласны с этим мнением? – спросил Боабдиль.

– Все, – был едва слышный, но единодушный ответ собрания.

– Ступай же, Абдельмелик, – продолжал монарх, прозванный Несчастливым. – Ступай с теми испанцами в лагерь неверных и возвратись к нам с мирным договором, выгодным для нас, насколько возможно. Венец упал с головы Несчастливого. Рок налагает свою печать на чело мое. Бедствиями было ознаменовано начало моего правления – бедствиями ознаменовался конец его. Заседание совета окончено.

Слова Боабдиля тронули сердца всех присутствовавших. Никогда они так живо не ощущали благородных качеств его души, глубокой мудрости и природного мужества его. Многие из них со слезами и вздохами бросались к ногам повелителя, и толпа окружила его, чтоб коснуться края его одежды.

Муса взирал на них с глубоким презрением. Руки его были сложены на груди, которая высоко вздымалась от волнения.

– Вы все – женщины, не мужчины! – вскричал он. – Вы плачете, как будто в вас уже нет крови, которую можно пролить за отечество. Вы примирились с потерей свободы, потому что вам сказали, что вы, кроме нее, ничего не теряете. Глупцы и простофили! Я взорами своего духа, который стоит высоко над вами, вижу вашу дальнейшую судьбу, мрачную и страшную, на встречу с которой вы ползете на коленях. Кабала и расхищение вашего имущества, жестокость по отношению к вам и произвол беззакония, преследование вашей веры – вот что ожидает вас! У вас будут с помощью пытки вымогать ваше золото, и имя вашего народа исчезнет с лица этой земли. Вы скоро узнаете это и тогда вспомните меня! Прощай, Боабдиль, о твоей участи я не сожалею: в садах твоих еще есть яд, во дворце твоем есть оружие. Прощайте, воины и дервиши Гренады! Я покидаю мое отечество, пока оно еще не в оковах рабства.

Едва затих звук этих слов, как Муса уже исчез из зала. Как будто ангел-хранитель покинул Гренаду.

Глава IV

Приключение одинокого всадника

Был жаркий и знойный полдень, когда на расстоянии многих миль от Гренады некий всадник в полном доспехе ехал через небольшую уединенную долину, окруженную скалистыми и обрывистыми вершинами. На его черных латах не было никаких украшений, на шлеме не развевалось перьев. Но в осанке и во всем облике этого воина, а также в необыкновенной красоте его вороного коня заключалось нечто такое, что говорило о положении более высоком, чем то, которое приписал бы всаднику невнимательный наблюдатель, заметив лишь простые доспехи да отсутствие оруженосцев и слуг.

Всадник ехал медленно, и конь его, пользуясь свободой избалованного любимца, часто прерывал путь под палящим солнцем, в особенности когда пучок травы или нависшие над дорогой ветви прельщали его. И вот во время очередной такой остановки из ближней рощи, покрывавшей основание крутого горного склона, послышался шум. Конь попятился и заставил путешественника выйти из задумчивости, в которую погрузился. Всадник невольно устремил взгляд на гору и увидел между деревьев фигуру человека, двигавшегося быстрым и неровным шагом.

Явление это не представляло собой ничего необычного в тихом и уединенном месте. Казалось, это был один из тех отшельников – наполовину богомолец, наполовину воин, – которые во время первых крестовых походов избирали себе жилища в пустынях и пещерах Палестины вдали от людей.

Незнакомец опирался на большую палку. Длинные спутанные волосы и борода его в беспорядке рассыпались по широким плечам. Ржавые от крови латы, некогда покрытые блестящими украшениями и арабесками, защищали торс его. Просторный плащ – похожий на тартан[103] и ниспадавший ниже лат, – износился и изорвался, а ноги были босы. За поясом виднелись короткая кривая сабля, нож или кинжал, а также сверток пергамента в металлическом чехле.

Всадник, как только увидел этого человека, так внезапно нарушившего его одиночество, вздрогнул всем телом. А затем, привстав на стременах, вскричал:

– Злодей или святой дервиш – кто бы ты ни был – чего ты ищешь в этих уединенных местах, вдали от государя, которого ты морочил своими дурными советами? Что ты делаешь вдали от города, обманутого твоими ложными предсказаниями и нечестивым колдовством?

– Ха! – вскричал Альмамен, а это был действительно он. – Твоего вороного коня и твой надменный голос я сразу узнал, зазнавшийся герой Гренады. Сперва ты ответь, Муса ибн Абиль Гассан, зачем покинул ты единственный город, оставшийся маврам в Испании?

– Ты притворяешься, что можешь заглянуть в будущее, а сам не видишь даже настоящего! Гренада покорилась испанцам. Я предпочел в одиночестве покинуть страну рабов, чтобы в Африке, на родине моих предков, отыскать себе убежище, недоступное для неверных.

– Итак, судьба одной мерзкой веры решена, – произнес Альмамен угрюмым голосом, – но победившая вера еще хуже побежденной.

– Пес! – вскричал Муса, хватаясь за копье, висевшее у седла. – Кто ты такой, чтобы оскорблять веру в Аллаха?

– Еврей! – громовым голосом ответил Альмамен, обнажая свою саблю. – Я презренный и презирающий вас всех еврей! А хочешь, скажу тебе больше?