Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

и иссоп, иссоп и пепел[111] – вот моя пища, вот мое питие! – отвечал Илия в горестном исступлении. – Дом мой разорен, кладовые мои сожжены, золото мое растоплено. Я разорился, я погибший человек!

– Э, полно притворяться, – сказал Химен, устремив на него взгляд, в котором светилась какая-то злобная радость. Годы и горести до такой степени исказили злобой даже чувство сострадания, обитавшее в сердце этого старика, что он, выражая участие, не мог удержаться от мысленной улыбки и не порадоваться тем горестям, которые сам уменьшал, и той слабости, которой сам покровительствовал. – Хватит, Илия! В приморских городах у тебя осталось еще столько сокровищ, что ты можешь купить половину Гренады.

– Разве назареи не завладеют ими?! – вскричал Илия. – О, я уже вижу все в когтях их!

– Неужели? И почему ты так думаешь? – спросил Химен и искренне забеспокоился, ведь дело касалось и его самого.

– Выслушай меня! Воспользовавшись перемирием, я вчера отправился в стан назареев и видел их короля. Лишь только услышал он мое имя и узнал о моей религии, как лицо его запылало гневом и яростью. «Сын Велиара! – завопил он. – Разве твой мерзкий собрат, волшебник Альмамен, еще мало оскорбил достоинство испанского престола? По его милости не будет вам никакой пощады. Помедли здесь еще минуту, и мы сожжем тебя на костре инквизиции, а пепел развеем по ветру! Ступай и исчисли свое нечестивое имущество: мы обложим его справедливым налогом, и горе тебе, если ты хоть одну медную монету утаишь от наших сборщиков!» Вот что я слышал, любезный Химен. И я возвратился сюда, но не в дом мой, а в его развалины. Горе мне!

– И всем этим обязаны мы Альмамену, этому еврею-лицемеру! – кричал Исаак, с аппетитом поедая кушанье, стоявшее перед ним.

– О, я желал бы вонзить этот нож в его нечестивое горло! – произнес Илия, схватясь длинными высохшими пальцами за свой кинжал.

– Желание твое не исполнится, – возразил Химен, – он уже не возвратится в Гренаду. Черви и хищные птицы давно разделили между собою труп его. – Старик немного помолчал и добавил вполголоса, с отвратительной улыбкой: – А дом и золото его достались старому бездетному Химену.

– Какая мрачная и страшная пещера! – сказал Исаак, осушив одним разом огромный кубок крепкого вина. – Здесь аэндорская волшебница[112] могла бы вызывать своих мертвецов. А та дверь – куда она ведет?

– В подземные ходы, в которых, сколько мне известно, не бывал никто, кроме моего господина, – отвечал Химен. – Я слышал, что они простираются до самой Альгамбры. Подвинься к нам, достойный Илия! Ты дрожишь от холода – выпей этого вина.

– Тише! – произнес Илия, трепеща всем телом. – Преследователи наши узнали о нашем убежище – я слышу шум шагов.

Едва успел он выговорить это, как дверь, на которую указывал Исаак, отворилась. Из подземелья вошел Альмамен.

Если б, в самом деле, по мановению какой-нибудь новой волшебницы, явился мертвец, то это не могло бы так поразить и испугать почтенную троицу. Илия схватился за кинжал и отступил в самый отдаленный угол подземелья. Исаак выронил кубок, который только что хотел опорожнить, и опустился на колени. Один лишь Химен, побледнев (если это только было возможно для его безжизненного лица), еще сохранял присутствие духа и бормотал себе под нос:

– Он жив. Значит, эти сокровища еще не мои. Да будь он проклят!

Альмамен продолжал свое шествие подобно человеку, бродящему во сне, и, по-видимому, не замечал тех странных гостей, которые оказались в его заповедном убежище.

Химен встал, осторожно отворил дверь, ведшую в верхние покои, и сделал своим товарищам знак, чтобы они воспользовались этим выходом. Но лишь только Исаак – первый, хотевший последовать знаку, – ползком двинулся с места, как Альмамен тут устремил на этого еврея свои страшные взоры и, как будто вдруг очнувшись, вскричал:

– Изменник! Кого допустил ты в тайное подземелье твоего господина? Запри дверь – эти люди должны умереть!

– Могущественный господин! – спокойно произнес Химен. – Неужели твой слуга виновен в том, что поверил слухам о твоей смерти? Эти люди исповедуют нашу святую веру, и я спас их от нечестивой обезумевшей черни. Ни в одном месте, кроме этого, не могли они спастись от ярости мавров.

– Точно ли вы евреи? – спросил Альмамен. – Да, я теперь узнаю вас. И как вас не узнать, торгашей и барышников! О, вы, без сомнения, истинные евреи! Удалитесь отсюда, удалитесь! Оставьте меня!

Все трое вышли, не ожидая вторичного дозволения или приказания, но Илия, оставляя пещеру, злобно посмотрел на Альмамена, снова погрузившегося в глубокое раздумье, и взгляд Илии был переполнен гневом и жаждой мщения. Альмамен остался один.

Не прошло четверти часа, и Химен снова возвратился в подземелье, но уже не застал в нем господина своего.

* * *

На улицы Гренады опустилась тень ночи, но не принесла спокойствия. Простые жители города взволновались. Они впали в отчаяние и ярость при мысли, что завтра должны будут покориться ненавистным христианам. На всех улицах виднелись многочисленные толпы, более двадцати тысяч народу бродило по городу.

Однако не только толпа бушевала в ту ночь. Один из тех жутких ветров, внезапно подымающихся со снежных вершин Сьерра-Невады, породил бурю, свистел в извилистых улицах и завывал в кронах деревьев, сильно раскачивая ветви. Казалось, будто природа, сочувствуя людям, хотела еще более усилить бурю народную. Изнуренные голодом мавры, размахивая оружием и факелами, казались во тьме ночи не людьми, а гулями и призраками. И по-видимому, они бродили без цели, лишь для того, чтобы отвлечься от мрачных мыслей или излить свое негодование.

Наконец рассеянные толпы соединились и остановились на широкой площади Виваррамбла. Не предпринимая никаких решительных действий, все, однако ж, полагали, что должны что-нибудь сделать для Гренады. И эти люди были хорошо вооружены, то есть имели все необходимое мавританским воинам – им недоставало только предводителя. Ни одному из знатных мавров, ни одному сановнику или военачальнику не приходила в голову отчаянная мысль нарушить перемирие, заключенное с Фердинандом. Это было возмущение чисто народное – безумие толпы, но тем не менее страшное. Это была толпа восточных людей, имевших мечи и копья, щиты и латы, толпа, чьей волей часто воздвигались и разрушались обширные царства в Африке и в Азии.

На той славной площади, где происходили игры и турниры благородных аравийских и африканских воинов, – там, где в течение многих веков правители устраивали смотры преданным и победоносным войскам своим, – именно там собрались эти отчаянные люди. Сильный ветер раздувал их зажженные факелы, и багровый блеск пламени боролся с сумраком бурной ночи.