Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

– Да, таков был я! – вскричал он. – Я был вашим идолом, был вашим повелителем, а теперь могу быть вашей жертвой. Но, даже умирая, я останусь победителем. Христиан и мусульман я одинаково считаю врагами своими. Тех и других я готов низвергнуть в прах. Но христиане хитрее вас: они прельщали меня ласковыми словами, и я продал бы вас им. Однако христиане еще и злее вас, поэтому обманули меня. Тогда я захотел низринуть их, чтобы продолжать обманывать вас и управлять теми марионетками, которых вы называете своими вождями. Но увы. Народ Израиля, мои соплеменники, ради которых я мучился, трудился и грешил, – те, для кого я пожертвовал спокойствием и счастьем жизни, не пощадив даже мою единственную дочь, – они предали меня в ваши руки. Проклятие, издревле лежащее на них, да останется на них отныне и до скончания веков! Да будет так! Теперь тайна открылась: дервиш Альмамен – сын еврея Исашара!

Он говорил бы, может быть, и дольше, но речь его была прервана. Чернь с дикими воплями бросилась на угрюмого фанатика. Шесть мечей уже вонзились в него, а он все еще стоял. Наконец вонзился седьмой, и бездыханный труп Альмамена повалился на землю. Толпа топтала его ногами, швыряла, терзала и раздирала на части. Не прошло двух минут, как на изуродованном окровавленном теле не осталось и следа от образа человеческого.

Одной жертвы было достаточно, чтобы укротить ярость толпы. Подобно диким зверям, утолившим свой голод, мавры окружили своего государя, побледневшего и напуганного той яростью и свирепостью, которые сам же и пробудил в своих подданных. Боабдиль тщетно порывался остановить их скорую расправу, а когда она совершилась, произнес несколько увещаний и упреков, повернул коня и возвратился в свой дворец.

Толпа вскоре разошлась, но не по домам. Преступление Альмамена снова пробудило ненависть ко всему народу израильскому. Половина толпы бросилась в ту часть города, где жили евреи, и подожгла их жилища. Другая часть толпы поспешила к одинокому дому Альмамена.

Оставив эмира, Химен, не предвидевший такого проявления народной ярости, поспешил в тот дом, который наконец мог назвать своей собственностью. Старик только что добрался до кладовых своего погибшего господина, только успел усладить свои взоры взглядом на слитки золота и драгоценные камни, только успел в восторге и упоении произнести: «И все это мое!» – как вдруг возле дома раздались крики разъяренной толпы и окна озарились блеском факелов.

Тщетно Химен пытался кричать:

– Я тот человек, который выдал вам еврея-обманщика!

Сильный ветер продолжавшейся бури заглушал и относил в сторону эти крики, так что они не достигали ушей мавров. Химен, задыхаясь от дыма и пламени, которые скоро выгнали его из кладовых, не осмелился показаться на глаза яростной черни. Скряга нагрузил на себя драгоценнейшее имущество, спустился по лестнице и направился к тайному подземелью, как вдруг пол, уже прогоревший, затрещал и обрушился под ногами. Огненная река, распространявшаяся с необыкновенной быстротой по всему зданию, заставила умолкнуть отчаянные крики, которые еще некоторое времени раздавались среди рева пожара.

Таковы были главные события ночи, предшествовавшей занятию Гренады испанцами.

Глава VII

Финал

Над Гренадой занималась заря. Народ давно разошелся по домам, и глубокая тишина царствовала на улицах. Лишь в домах, накануне подожженных яростной толпой, изредка раздавался или грохот от падения разрушающейся кровли, или треск ароматно тлеющих досок сандалового дерева, из которого в этих краях строились летние беседки.

К счастью, дома Гренады стояли далеко друг от друга, разделенные обширными садами, и пламя не могло распространиться по всему городу. Однако жители так мало заботились о последствиях пожара, что никто не думал не только гасить, но даже наблюдать за направлением пламени.

Только изредка показывались злосчастные фигуры в еврейской одежде, сидевшие над развалинами своих домов, подобно душам, бдящим, по мнению Платона, над могилами, в которых тлеют их тела.

Небо все больше светлело. Тучи и облака, покрывавшие ночной небосклон, редели. На востоке поднималось солнце, спокойное и лучезарное, а первые лучи его уже отражались в шумящих волнах рек Хениль и Дарро.

На балконе, с которого открывалась великолепная панорама города, стоял последний из мавританских государей. Он пытался вспомнить все подходящие к случаю уроки философии, которую так усердно изучал.

– Чем мы, правители, – рассуждал задумчивый эмир, – лучше других людей, если хотим наполнить своими именами летописи мира? По всей вселенной раздастся гром падения моего трона, и отголосок этого грома будет звучать для поколений еще не рожденных людей, в веках грядущих. Но чего лишаюсь я? Ничего такого, что было бы необходимо для моего счастья, для моего спокойствия. Ничего, кроме отравленного горечью колодца в пустыне моей жизни! Разве буду я менее наслаждаться видом неба и земли, мыслями и действиями? Разве лишусь я возможности удовлетворять насущные потребности – вкушать пищу и спокойно спать, что доступно всякому человеку, и даже бедняку? Самый жестокий удар судьбы – тот, что я, эмир, теперь должен опуститься на ступень ниже и сравняться с вождями и принцами. Но я буду равен достойнейшим из них – тем, кем восхищается чернь и завидует их участи. Ободрись же, о сердце мое! В будущем появится еще множество поводов для глубокой печали или для великой радости, которые ломают монотонность существования.

Он приподнял голову, взглянув на высокие и тонкие башни, возвышавшиеся в отдалении. Это были башни опустевшего дворца Мусы ибн Абиль Гассана.

– Ты тогда верно сказал, – продолжал задумчивый монарх. – Ты верно сказал, о храбрый друг мой, что незачем сожалеть о судьбе Боабдиля. Но судьба Боабдиля хороша не потому, что он властен прервать свою жизнь. Нет, душа человека способна возвыситься над его несчастьями, и есть какое-то особенное величие в той жизни, которая перешагивает через руины, преграждающие ей путь.

Он вдруг отвернулся, и смертная бледность покрыла его щеки. Боабдиль заметил приготовления к отъезду и услышал конский топот, раздававшийся в многочисленных дворах Альгамбры, – час, назначенный для сдачи крепости, уже наступил. В эту минуту все утешительное влияние философии исчезло: он громко застонал и возвратился в свои покои в то самое время, когда туда вошли визирь и начальник телохранителей.

Престарелый визирь хотел что-то сказать, но уста его не могли вымолвить ни слова.

– Итак, нам пора отправляться, – спокойно произнес Боабдиль, – да исполнится воля судьбы! Сдай дворец и крепость, а затем приезжай уже не к государю – к другу твоему, в его новое жилище.

Не дожидаясь ответа, он поспешил к дверям,