Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

спустился по лестнице и сел на коня. С малочисленной и печальной свитой выехал Боабдиль в те ворота, которые еще и сейчас видны в почерневшей и полуразрушенной башне, покрытой зеленью виноградников[114]. Далее начинались сады, теперь принадлежащие монастырям победившей веры[115], и среди них мавританский государь продолжал свой уединенный и печальный путь.

Лишь только Боабдиль въехал на возвышенность, с которой хорошо просматривались окрестности, как вдруг его внимание привлек блеск оружия и доспехов. В стройном порядке и сохраняя полное молчание, к возвышенности приближался испанский отряд, которому следовало занять дворец.

Впереди этого отряда ехал на белом коне епископ Авильский, сопровождаемый многочисленной свитой босоногих монахов. Они остановились, когда Боабдиль поравнялся с ними, и гордый епископ приветствовал его с видом человека, обращающегося к нехристю и нижестоящему. Руководимый чувством собственного достоинства, которое свойственно великим людям и еще более свойственно падшим, Боабдиль оскорбился, но не думал мстить прелату за его надменность.

– Поезжай, христианин, – мягко сказал он. – Врата Альгамбры открыты. Аллах даровал твоему королю дворец и город. Да восполнятся добродетелями этого короля все промахи Боабдиля! – Сказав это и не дождавшись ответа, Боабдиль поехал дальше и уже не смотрел ни направо, ни налево. Испанцы между тем продолжали свой путь к городу.

* * *

Солнце уже высоко поднялось над горами, когда с небольшого возвышения Боабдиль и его свита увидели всю испанскую рать. В то же мгновение громче топота скачущих коней, звонче лязга оружия раздалось ясное и торжественное пение «Тебя, Бога, хвалим»[116], предшествовавшее водружению гордых, победоносных знамен.

Боабдиль, ехавший в глубоком молчании, вдруг услышал вздохи и восклицания своих спутников. Он обернулся, чтобы ободрить или укорить свою свиту, но удивленным взорам его предстал испанский серебряный крест, красовавшийся на главной башне дворца Альгамбры, озаренного золотыми лучами солнца. Альгамбра была уже во власти неприятеля, а возле этого символа священной войны гордо и весело развевалось знамя святого Яго, покровителя испанского рыцарства.

Юный монарх увидел это, и слова, приготовленные для спутников, застряли у него в горле. Он поскакал во весь опор, желая поскорее отделаться от неприятного церемониала, вскоре предстоявшего, а придержал коня только тогда, когда уже был на расстоянии одного полета стрелы от первых рядов испанской армии.

Никогда христианская рать не представляла зрелища более блестящего, более поразительного. Все пространство, которое только мог охватить взор, было покрыто величественными и блестящими рядами этой многочисленной армии. Всюду виднелось оружие, всюду развевались развернутые знамена с гербами, озаренные лучезарным солнцем. И между этими рядами журчал, искрился и танцевал серебристый и веселый Хениль, не заботясь о том, кто из смертных, на короткое время своей земной жизни, будет владеть его берегами, цветущими рядом с вечным течением.

Возле небольшой мечети виднелось избранное общество. Посреди многочисленных прелатов, грандов и принцев двора, способного соперничать с двором Карла Великого, возвышалась на троне царственная фигура Фердинанда, а по правую руку его сидела его венценосная супруга, окруженная знатными дамами Испании. Яркие ткани их одежды и драгоценные каменья, которыми она была осыпана, умеряли суровый блеск оперенных шлемов и стальных доспехов.

Боабдиль остановился в виду царственной четы и старался хотя бы внешне успокоиться, чтобы, насколько возможно, скрыть обуревавшие его чувства. Несколько опередив свою малочисленную свиту, он с величием, достойным венценосца, предстал перед своим гордым победителем.

Трепет изумления и сочувствия потряс все христианское собрание – и мужчин, и женщин. С удивлением смотрели рыцари и дамы на царственное лицо мавританского монарха, на его золотистые волосы и ту приятную, выразительную красоту, которой юность придавала какую-то трогательность. Правитель мавров и нехристь оказался вовсе не ужасен!

Фердинанд и Изабелла оставили свои места, чтобы встретить своего бывшего соперника и нового подданного, а когда Боабдиль спешился, Фердинанд положил руку ему на плечо и произнес:

– Принц и новый брат мой! Забудь свои горести, и да утешит тебя наша дружба в бедствиях, против которых ты боролся как монарх и герой. Но, воюя с людьми, ты наконец должен был покориться Богу!

Боабдиль не хотел мстить королю за горькую, но неумышленную насмешку, заключавшуюся в этих словах. Бывший правитель Гренады опустил голову и с минуту оставался безмолвным, а затем подал знак своей свите. Четверо из сановников, сопровождавших Боабдиля, приблизились, преклонили колена перед Фердинандом и на серебряном щите поднесли ему ключи от города.

– О государь! – произнес Боабдиль. – Прими ключи последнего из городов, противившихся испанскому оружию. Владычество мусульман кончилось. Гренада и ее жители – в твоей власти, но, покоряясь твоему мужеству, они еще надеются на твое милосердие.

– И они поступают благоразумно, – ответил король, – мы не нарушим наших обещаний. Но так как мы уже знаем вежливость и любезность мавританских кавалеров, то не нам, а более нежным рукам должны быть вручены ключи Гренады.

Сказав это, Фердинанд подал ключи Изабелле, которая повернулась к Боабдилю, желая произнести несколько ласковых и утешительных слов. Но, несмотря на то что она была королева и обладала героическим характером, чувства ее оказались настолько потрясены, а ее сострадательное сердце было в таком волнении, что слова замерли на устах Изабеллы. Когда она взглянула в спокойное, но бледное лицо побежденного монарха, то уже не могла удержать слез, которые ручьями лились из глаз ее. Легкий румянец окрасил черты Боабдиля. Произошло минутное замешательство, воцарилось молчание, но мавр наконец прервал его.

– Прекрасная королева! – произнес он печально, но с величественным достоинством. – Ты можешь видеть чувства того сердца, которое ты тронула и покорила своим великодушным участием. Это новая и не менее славная победа твоя. Но я задерживаю вас, и мое присутствие помрачает торжество ваше. Позвольте мне удалиться.

– Не намекнуть ли нам на благодатную возможность обращения в христианство? – тихо спросила сквозь слезы набожная королева, обращаясь к своему венценосному супругу.

– Не теперь, не теперь, клянусь святым Яго, – поспешно возразил таким же тихим голосом Фердинанд, желавший поскорее прекратить тягостную беседу, и громко добавил: – Ступай, брат мой, и да сопутствует тебе счастье! Забудь прошедшее.

Горькая улыбка мелькнула на устах Боабдиля. С глубоким безмолвным почтением поклонился он царственной чете, сел на коня, а затем поехал тихо и медленно мимо бесчисленных рядов войска. Он скоро оставил их позади и стал подниматься той дорогой, которая вела через Альпухарры в новые владения его.

Лишь только деревья скрыли мавританских всадников из виду короля, Фердинанд тотчас же отдал повеление, и войско двинулось к городу. Звуки воинских труб и литавр огласили тогда леса и чащи, горестным отголоском отзываясь в ушах мавров.

Быстро следовал Боабдиль своей дорогой, но наконец