Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

– Что ты задумал, человек с темной душой? – спросил мавр. – Что ты бормочешь и почему так пристально взираешь на это место?

Альмамен не отвечал. Он сошел с коня, привязал повод к ветке старого вяза с потрескавшейся корой и расколотым стволом, а затем приблизился к центру уединенной поляны.

– Страшная пророческая сила, которая обитает во мне! – громко произнес еврей. – Итак, это то самое место, которое ты являла мне во снах и видениях. Здесь мне суждено подтвердить и закрепить обет, который избавит мою душу от последних слабостей смертного человека. Много раз по ночам ты посылала мне, дремлющему, этот образ священного и уединенного места, которое я теперь вижу перед собой. Да исполнится высшая воля: я готов! – С этими словами он на несколько минут углубился в чащу, набрал там сухих листьев и сучьев, устилавших землю, и положил их на жертвенник.

Затем, обратясь к востоку и подняв руки, Альмамен произнес:

– Смотри, о Господь Непостижимый! На этом камне, который, быть может, служил жертвенником для каких-нибудь диких язычников, последний отважный потомок твоего падшего и рассеянного народа приносит драгоценную жертву, которую ты некогда потребовал от одного из израильских праотцев. Прими ее!

Закончив свою молитву, еврей вынул из-за пазухи некую склянку, откупорил и уронил несколько капель на сухие листья и ветви, лежащие на жертвеннике.

Вспыхнуло бледно-голубое пламя, и когда оно озарило изможденное, но полное решимости лицо израильтянина, то у Мусы кровь застыла в жилах: мавр задрожал, хоть и сам не понимал из-за чего.

Тогда Альмамен извлек из-за пояса кинжал, срезал себе прядь волос и бросил ее в огонь. Он наблюдал, как она сгорает, и вдруг с приглушенным воплем упал на землю в беспамятстве. Мавр поспешил на помощь, стал растирать упавшему руки и виски. Затем расстегнул ему доспех и кафтан, стеснявшие грудную клетку. В эту минуту Муса забыл, что его спутник – колдун и еврей: настолько сильное впечатление произвел на мавра этот внезапный обморок.

Наконец, по прошествии нескольких минут, Альмамен глубоко вздохнул и очнулся.

– О возлюбленная! О подруга моего сердца! – произнес он. – Неужели для этого ты оставила мне единственный залог любви наших юных дней? Прости меня! Я должен возвратить этот залог земле, пока он еще не осквернен язычниками.

Альмамен снова закрыл глаза, и сильная судорога сотрясла все его тело. Наконец все прошло, и он встал, подобно человеку, проснувшемуся после страшного сна, успокоенный и даже как будто ободренный теми ужасами и потрясениями, которым подверг себя. Между тем последняя искра жуткого пламени погасла на древнем алтаре, и тихий вечерний ветерок вздыхал в зелени деревьев.

– Садись на коня, принц, – спокойно сказал Альмамен, но избегая смотреть на жертвенник. – Больше не будет никаких остановок в пути.

– Объясни мне, что это за колдовство? – спросил Муса. – Или мой разум верно подсказывает мне, что это всего лишь фокусы?

– Увы! Увы! – отвечал Альмамен горестным и изменившимся голосом. – Ты скоро все узнаешь.

Глава V

Жертва

Огненный диск солнца, просвечивая сквозь невесомые громады пурпурных облаков, которые так часто видны на андалузском вечернем небосклоне, опускался к горизонту, когда путешественники, выехав из леса, увидели перед собой небольшую прекрасную равнину, возделанную подобно цветущему саду. Апельсиновые и лимонные деревья тянулись по ней длинными рядами, на пути которых вставала густая зелень виноградников. Те в свою очередь были ограничены каштановыми, дубовыми и сосновыми рощами, а в самой дали вырисовывались туманные контуры горного хребта, сливаясь с нежными красками неба.

Узкий и быстрый поток струился по равнине и вливался в круглое озеро, окруженное розами и плодовыми деревьями. На вершине небольшого холма, возвышавшегося над этой восхитительной долиной, виднелись башни и зубчатые стены монастыря. И хотя солнце еще не скрылось, но стрельчатые окна обители были озарены блеском пылающих свеч.

До слуха всадников, смотревших на монастырь, донеслось пение церковного хора, разливавшееся в благоуханном воздухе. Звуки, остававшиеся невнятными, несмотря на тишину вечера, обретали трогательную сладость и торжественно-упоительное величие благодаря волшебной прелести уединенной долины, прекрасно подходящей, чтобы вести здесь спокойную монашескую жизнь.

Но этот замечательный вид и эти мелодичные звуки, призванные успокоить чувства и привести в порядок мысли, вызвали у Альмамена лишь душевную боль и ярость. Он сильно ударил себя кулаком в грудь и вскричал:

– О Бог отцов моих! Неужели я опоздал?

Вонзив шпоры в бока своего уставшего коня, израильтянин поскакал через долину между рядами благоухающих деревьев, а затем пересек быстрый ручей, у которого оказалось каменистое дно, и выехал на дорогу, извивающуюся по склону холма и ведущую туда, где возвышались монастырские строения.

Муса с изумлением и неохотой следовал за Альмаменом, слегка отставая. Яснее и громче становилось пение хора, а блеск зажженных свеч, озарявших готические окна храма, – светлее и ярче. Еврей уже подъехал к храмовым ступеням и соскочил с коня.

У дверей столпилась небольшая группа крестьян, живущих на монастырской земле и выплачивающих обители ренту. Альмамен растолкал всех, проскользнул между ними и скрылся внутри церкви.

Прошла минута. Муса остановился у храмовых дверей, но не сходил с коня, пребывая в какой-то нерешительности.

– Что за церемония совершается? – спросил он у крестьян.

– Девушку постригают в монахини, – отвечал один из них.

Внутри храма вдруг послышались крики испуга, негодования и ужаса. Муса не стал медлить: он поручил своего коня одному из крестьян, отдернул тяжелую завесу, закрывавшую вход, и вошел в церковь.

Возле алтаря виднелась группа растерянных женщин в черном, которые, казалось, не знали, куда им деваться. Это были монахини со своей настоятельницей.

Около перил, отделявших алтарную часть храма от остального пространства, толпился испуганный и безмолвный народ. На верхней ступени широкой лестницы, ведущей к алтарю, расположенному на некотором возвышении, стоял Альмамен. Правая рука сжимала рукоять обнаженного кинжала, а левая обхватила юную послушницу. Мирские одежды девушки, еще не замененные монашескими, ясно означали, что она была та самая, которую готовили к пострижению. С другой стороны от нее стоял человек в белой рясе доминиканского монаха, суровый, спокойный и властный. Одна рука его лежала на плече девушки, а другой он высоко поднимал небольшое распятие: это был Томас де Торквемада.

Судя по всему, Альмамен, ворвавшись в храм и угрожая оружием, схватил девушку, а Торквемада, пытаясь вырвать добычу из рук еврея, противопоставил кинжалу крест.

– Изыди, Аваддон[108]! – были первые слова, которые услышал Муса, когда, никем не замеченный, очутился внутри храма. – Здесь твои колдовские чары и уловки уже