Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

Я потомок царского рода. Я был злейшим врагом мавров, пока не убедился, что назареи еще ненавистнее мусульман. И с этого времени даже сам Муса едва ли превосходил меня мужеством на бранном поле. Сразимся же, как мужчины, если хочешь: я готов!

– Нет, нет, – произнес Муса, опуская копье свое, – твои латы обагрены кровью испанцев, и эта рука не может поразить того, кто стал карающим мечом для неверных. Разойдемся мирно.

– Погоди, принц, – сказал Альмамен совсем другим тоном. – Но неужели Гренада была единственной твоей повелительницей? Неужели улыбка женщины никогда не проникала в твое сердце, скрытое под доспехами? Разве это сердце никогда не трепетало в час тайного свидания, более сладостного, чем битва с врагом?

– Разве мавр – не человек? – возразил Муса. – Даже ложные провидцы вроде тебя могут угадать то, что угадал ты. На этот раз ты прав. И что? Вот если б ты мог своими чарами сделать так, чтобы я еще хоть раз взглянул на то единственное, что еще дорого моему сердцу… О, тогда я всецело доверился бы твоему искусству так же, как доверял ему Боабдиль.

– Ты все еще любишь ее – ту Лейлу?

– Злой чародей! Как ты выведал этот секрет? Откуда ты знаешь имя моей возлюбленной? О, позволь мне верить, что ты действительно сведущ и укажешь то место, где скрывается сокровище моей души! Да, – продолжал мавр с возрастающим волнением и даже поднял забрало шлема, как если бы задыхался и стремился глотнуть свежего воздуха. – Да простит меня Аллах! Но когда я потерял последнюю надежду спасти Гренаду, то одновременно обрадовался, потому что долг уже не мешал мне покинуть злополучную отчизну и отправиться на поиски Лейлы. Я мечтал, что, может быть, в моих странствиях по отдаленным землям моей спутницей станет та, чьи глаза сияют ярче, чем у гурий[104]. Но я слишком разговорился. Скажи мне, где Лейла, и веди меня к ней, чтобы я мог броситься е ее ногам.

– Мусульманин, я отведу тебя к ней, – ответил Альмамен, устремивший на принца взгляд темных глаз, полных странной и злобной радости. – Я отведу тебя к ней – следуй за мной. Только вчера вечером я узнал, где та темница, в которой ее заточили. И с того часа я иду по горам и пустынным местам без отдыха и пищи.

– Но кто она для тебя? – спросил Муса с подозрением.

– Ты скоро все узнаешь. Пойдем. – Сказав это, Альмамен устремился вперед таким быстрым шагом, который возможен только для человека, испытывающего необычайный душевный подъем и не замечающего усталости.

Изумленный Муса поехал следом, стараясь завязать беседу со своим таинственным спутником, но Альмамен почти не обращал внимания. Вынужденный долговременный пост, уединенные странствия, тревоги и превратности судьбы, а больше всего – пламенные и всепоглощающие страсти, бушевавшие в этом человеке последние месяцы, превратили его почти в безумца, затуманили его светлый ум. Если Альмамен иногда прерывал молчание, то бросался короткими бессвязными восклицаниями, и в основном на языке, непонятном мавру.

Муса чувствовал, что поневоле опасается этого предполагаемого колдуна, а ведь был закален против суеверного страха. Закалкой послужило не столько чтение ученых сочинений, сколько виденное на войне. Храбрецы, презирая робость и желая ободриться, говорят себе, что видели и не такое. Но когда Муса время от времени переводил взгляд от исполинских утесов и уединенных долин на своего необыкновенного попутчика и видел его сверкающие зрачки, то бормотал строки из Корана, которые у мусульман считались наиболее действенными против сглаза и козней демонов.

Так продолжали они свой путь около часа, как вдруг Альмамен остановился.

– Я устал, – сказал он слабым голосом, – и хоть нам надо поспешить, я чувствую, что силы оставляют меня.

– Поедем верхом вместе. Садись позади меня, – сказал мавр после некоторых колебаний, весьма естественных. – Хотя ты и еврей, но ради Лейлы я готов подвергнуть себя этому осквернению.

– Мавр! – гордо вскричал еврей. – Это не ты, а я подвергну себя осквернению, если настолько приближусь к тебе. Твой пророк Мохаммед и твоя вера появились чуть ли не вчера, а моя вера существует тысячи лет. Поэтому ты в своей вере подобен ребенку, который ничего не видел в жизни и не может знать, сколько отвращения питает к тебе и твоим единоверцам каждое сердце, верное Предвечному Творцу.

– Клянусь Каабой[105]! – вскричал Муса, и лицо его омрачилось. – Еще одно слово – и ты забудешь свое богохульство под копытами моего коня, а твой нечестивый дух покинет тело!

– Я бы сразился с тобой в смертельном поединке, – презрительно отвечал Альмамен, – но я сохраню жизнь храбрейшего из мавров, чтобы он стал свидетелем подвига, который достоин потомка Иеффая[106]. Но тише! Я слышу стук копыт.

Муса прислушался, и где-то далеко позади них его острый слух различил отчетливый стук подков по твердой и каменистой почве. Мавр обернулся, но Альмамена уже не было: он скользнул с дороги в густой подлесок, и ветви скоро скрыли его фигуру. В то же время из-за поворота дороги показался испанский всадник, ехавший на андалузской лошадке[107]. Веселый и беспечный испанец распевал одну из народных баллад того времени, посвященных подвигам христиан в войне против мавров. Гордый Муса расслышал эту песню, и кровь его вскипела, а губы судорожно сжались от негодования.

– Я изменю этот сюжет, – произнес он, уже схватившись за копье, как вдруг увидел, что испанец внезапно покачнулся в седле и упал на землю лицом вниз. Альмамен в то же мгновение выскочил из засады, схватил за повод испанского коня, снял с испанца сапоги со шпорами, обулся, сел в седло и оказался возле мавра прежде, чем тот оправился от своего изумления.

– Каким заклинанием ты поразил этого испанца? – спросил Муса, сдерживая свою обычную язвительность в разговоре с волшебником. – Кажется, он упал, не получив никакого удара.

– Я убил его тем же самым оружием, которым Давид убил Голиафа, – камнем из пращи, – небрежно отвечал Альмамен. – А теперь скачи во весь опор, если тебе не терпится увидеть свою Лейлу.

Кони всадников промчались мимо сраженного и бесчувственного испанца. Горы, поросшие деревьями, мелькали по сторонам, долина постепенно осталась позади, и ее сменил густой лес, смыкавший ветви над дорогой. Альмамен и Муса скакали без остановки, хотя неровность пути и ветви, склонявшиеся слишком низко, несколько задерживали быстрый бег их коней.

Наконец, когда солнце уже клонилось к горизонту, они выехали на широкую и круглую поляну, со всех сторон окруженную густыми и тенистыми вековыми деревьями с пышными кронами. В центре этой поляны возвышался почти никак не обработанный