Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

это, по-видимому, только увеличивало его обходительность и даже почтение, которое он проявлял к послушнице. Как бы то ни было, но именно с того дня поведение сурового инквизитора в отношении к ней смягчилось, и он, который редко прибегал к иным средствам, кроме обвинений и угроз, часто проявлял чувства, соединявшие в себе сострадание и одобрение.

Так Лейла, спокойная днем и тревожимая по ночам, но не отказавшаяся от своего намерения, проводила время и с нетерпением ждала знаменательного дня, когда она должна была произнести тот обет, который является эпитафией для мирской жизни. И между тем, как все это происходит в тихой и уединенной обители, мы должны возвратиться в Гренаду, чтобы стать свидетелями событий, завершающих падение династии.

Глава III

Между поражением в войне и крахом надежд

Несчастный Боабдиль снова заперся в своей Альгамбре. Несмотря на уныние и чувство безнадежности, овладевшие им, он ни с кем не хотел разделить это и никому не позволял быть свидетелем чувств, волновавших его душу. Эмир в первую очередь противился свиданиям с матерью, с верной Аминой и с Мусой, то есть больше всего избегал тех людей, которых особенно любил и особенно уважал, а они требовали, умоляли и добивались, чтобы их приняли.

Об Альмамене не было никаких известий. Все полагали, что он убит в сражении, и никто не стремился это проверить. Волшебник был одним из тех людей, о которых беспрестанно говорят, когда они находятся возле трона, и забывают, если фаворит не показывается. Между тем вся окрестная страна была совершенно опустошена, все сообщения отрезаны, и голод, с каждым днем увеличивавшийся, отвлекал внимание каждого простого жителя Гренады от бедствий города и заставлял думать о своей собственной участи.

Новые гонения постигли несчастных евреев. Израильтяне Гренады, не питая привязанности к городу, в котором жили, и наученные примером неудачных восстаний своих соплеменников из других городов, не принимали участия в последнем сражении. Вот почему чувство общей опасности и товарищества в несчастье объединяло только мавров, не распространяясь на евреев и не уменьшая ненависти и отвращения к народу-изгою. И так как многие евреи, руководствуясь привычным соображением выгоды, продолжали продавать съестные припасы по непомерным ценам, пока мавров терзали голод и отчаяние, то ненависть к «презренным», которую уже не могли сдержать никакие законы, вдруг проявилась в самых страшных беспорядках.

Чернь вламывалась в дома многих израильтян, грабила и разрушила эти жилища до основания. Владельцы при этом погибали под пыткой, с помощью которой у них хотели узнать местоположение тайника, где якобы спрятаны сокровища. Считалось преступлением, если кто-то из евреев не хотел продать то, чего требовали, но если он продавал, это так же вменялось ему в вину. Несчастные искали убежища в скрытых подвалах своих домов или в горных пещерах, находившихся внутри стен Гренады. Евреи проклинали свою участь и ожидали, как великого блага, прихода власти суеверных испанцев.

Так прошло много дней. Город защищали только крепкие ворота и стены, на которых уже не было воинов. Ослепительно-яркое солнце освещало закрытые лавки и пустые улицы, где не оставалось ни малейшего признака жизни, но временами толпа бедняков, изнуренных голодом и более похожих на призраки, чем на людей, в порыве отчаяния и жажды мщения окружала дом какого-нибудь ненавистного еврея, чтобы разграбить и поджечь.

Наконец Боабдиль перестал прятаться ото всех. Муса, к своему немалому изумлению, получил приказание явиться к монарху Гренады и застал Боабдиля в одном из самых великолепных залов его прекрасного дворца.

В башне Комарес[98] есть зал, и теперь еще известный под названием Зал послов. В нем находился Боабдиль со всем своим двором. Блестящие стены были увешаны трофеями и знаменами, между которыми виднелись арабские портреты неких бородатых государей. В отдалении от основной толпы, возле окон, из которых открывался прекрасный вид на берега реки Дарро, стояли многочисленные факихи и гренадские дервиши. Дальше за полураскрытыми занавесями виднелся Зал лодки с колоннами, которые были увешаны цветами, а еще дальше – огромный Двор лодки. Посреди него тихо плескались воды прямоугольного бассейна, от которого двор получил свое название[99]. На волнах, частично покрытых ажурной тенью розовых кустов, росших в то время вокруг водоема, сверкали яркие блики полуденного солнца.

Балдахин, украшенный гербами монархов Гренады, возвышался в приемном зале. Под балдахином сидел Боабдиль на подушках, шитых золотом, а по правую и левую руку от эмира выстроились длинные ряды телохранителей, личных слуг и евнухов его гарема, а также придворных, советников и военачальников.

Это великолепие, этот ложный и пустой блеск казались последней вспышкой догоравшей лампады мавританского владычества. А лишним подтверждением того, что все кончено, были ужасные перемены, происшедшие в лице монарха Гренады, которые удивили Мусу. Молодой и красивый Боабдиль, казалось, внезапно состарился: глаза его ввалились, лицо избороздили морщины, а голос для ушей близкого родственника звучал надтреснуто и глухо.

– Приблизься, Муса, – сказал эмир, – садись возле меня и внимательно выслушай известия, которые нам принесут.

Муса разместился на подушке чуть пониже государя, и Боабдиль сделал знак одному из присутствующих сановников.

– Хамед! – сказал эмир. – Ты видел христианский лагерь. Какие известия ты принес?

– Светило правоверных! – отвечал мавр. – Лагеря уже нет – он превратился в город. Девяти испанским городам поручено вести строительство: полотняные стены уступили место камню. Башни и улицы воздвигаются, как будто по мановению джинна. И правитель неверных поклялся, что не оставит этого нового города, пока не увидит своих знамен на стенах Гренады.

– Продолжай, – спокойно произнес Боабдиль.

– Отовсюду собираются туда торговцы и ремесленники. И весь город кажется одним большим базаром. Все припасы, которыми прежде снабжались мы, теперь в изобилии стекаются на этот рынок.

Боабдиль снова сделал знак: докладчик с поклоном отступил, а к балдахину подошел главный факих.

– Преемник Пророка и любимец вселенной! – произнес этот ученый богослов. – Факихи и дервиши Гренады, коленопреклоненные перед тобой, умоляют тебя внять их словам. Они обратились к Книге Судеб, они молили Пророка о знамении и теперь доподлинно выяснили, что дни славы миновали для твоего народа и для тебя. Падение Гренады предназначено судьбой. Аллах велик!

– Вы скоро услышите мой ответ, – сказал Боабдиль. – Абдельемик, приблизься.

Из толпы выступил престарелый воин с красивой длинной седой бородой. Это был комендант[100] Гренады.

– Говори, старец, – велел эмир.

– O Боабдиль! О потомок славного рода правителей и героев! – дрожащим голосом произнес закаленный в боях воин, и слезы ручьями лились по его щекам. – Твой слуга с радостью пал бы мертвый на пороге твоего дворца, дабы уста достойного мавра