Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

– Сдавайся, Боабдиль Юный, или погибнешь! – кричал Тендилья, окружая эмира и его немногочисленных воинов с тыла.

– Не бывать этому, клянусь Пророком! – громко ответил юный правитель Гренады. Он с копьем наперевес устремился на рыцарские копья, преграждавшие путь к городу. С горсткой гвардейцев Боабдиль проложил себе дорогу сквозь ряды испанцев, сражавшихся, может быть, не так упорно, как следовало бы. Вероятно, испанцы решили пощадить такого храброго врага.

Оставив испанскую рать позади, несчастный правитель мавров на минуту приостановил коня и оглядел бранное поле. Повсюду взгляд натыкался на бегущие мавританские войска, и только в одном месте – там, где блистала белоснежная чалма Мусы ибн Абиль Гассана, – они еще держались.

Вдруг Боабдиль услышал за спиной конский топот и увидел направленные вперед копья рыцарского отряда, посланного Фердинандом, чтоб захватить эмира в плен или убить на месте. Правитель Гренады пришпорил коня и во весь опор поскакал в город, но едва успел скрыться под сенью арки ворот, как три копья, брошенные неприятелем, отскочили от створок, уже закрывшихся.

Однако Муса оставался на бранном поле, и сражение еще не было проиграно окончательно. Он, увидев бегство пехоты и государя, собрал своих всадников, понесся поперек равнины и успел как раз вовремя, чтобы встретить преследователей Боабдиля и убить всех до одного. После этого Муса бросился навстречу толпам бегущих мавров и вскричал:

– Стыдно бежать, когда на вас смотрят жены и дочери ваши! Не лучше ли пасть на поле брани?

Тысячи голосов отвечали:

– Знамя в руках неверных – все погибло!

И эти толпы бежали мимо, не останавливаясь, до самых ворот.

– Будь проклято это волшебное знамя! – вскричал Муса. – Если б мы видели перед собой только знамена отчизны, мы никогда не проиграли бы этого сражения!

И малочисленные, но отважные остатки мавританской конницы не оставляли поля битвы, чтобы даже в поражении покрыть себя славой. Муса был вождем и душой этого отряда воинов, и они боролись за каждую крупицу земли. По меткому выражению автора одной хроники, они как будто вгрызались в землю своими клинками. Дважды бросались эти мавры в самый центр неприятельских рядов и отчаянным мужеством компенсировали свою малочисленность, но христианские отряды уже соединились, сомкнулись в один плотный строй, и вся армия Фердинанда двинулась против смелых мавров – они были окружены, опрокинуты, как будто приливом океана.

Подобно диким зверям, теснимым к логову, мавры наконец отступили, но оставались лицом к неприятелю. А когда Муса, последний из всех, с саблей, изломанной по самую рукоять, отступил в город, то едва успел отдать приказ запереть ворота и опустить решетки, как тут же в бесчувствии упал с коня. Этот внезапный глубокий обморок был вызван не столько тяжестью боя и утомлением, сколько душевным потрясением и стыдом. Так закончилась кровопролитная битва, решившая судьбу мавританской Гренады.

Глава II

Послушница

В одной из келий женского монастыря, известного благочестием своих обитательниц и благотворной строгостью монастырского устава, сидела юная послушница. Узкое окно кельи располагалось так высоко в холодной и мрачной стене, что лишало обитательницу этой комнаты последнего утешения – возможности взглянуть на внешний мир и тем самым отвлечься от печальных мыслей. Однако взгляд наружу также отвлекал бы и от благочестивых размышлений!

Прекрасная долина окружала этот монастырь, но она была скрыта от юных и задумчивых взоров. Красота природы могла бы пробудить тысячу мыслей, мешающих смирению сердца, навечно отрекающегося от сладости земной любви. Но несколько слабых солнечных лучей все же проникали через окно и еще более подчеркивали угрюмый вид и мрачность обстановки этой кельи.

Юная послушница, казалось, была поглощена той внутренней борьбой, без которой невозможно решительно встать на путь добродетели. Иногда эта девушка горько плакала, но это больше напоминало печаль и смирение со своим безнадежным положением, чем неистовое отчаяние. А иногда эта послушница приподнимала голову, склоненную к груди, и улыбалась, устремляя взгляд к небесам или глядя на распятие, стоявшее на простом столе возле небольшой кровати. Крест и череп, который всегда изображается у основания креста[95], были символами смерти на земле и вечной жизни на небесах, а обитательнице кельи, возможно, казалось желательным и то и другое.

Она еще сидела в глубоком раздумье, когда послышался легкий стук в дверь, после чего на пороге появилась настоятельница монастыря.

– Дочь моя, – сказала она, – я пришла возвестить тебе об утешении, которое даст тебе беседа с благочестивым монахом, явившимся сюда. Королева Испании, проявляя благочестивую заботу и материнскую нежность, хочет, чтобы ты была довольна своей участью, поэтому ее величество прислала к нам монаха. Она полагает, что тот сумеет лучше утешить тебя своими наставлениями и советами, чем благочестивый Томас де Торквемада, часто пугающий своим пылким усердием впечатлительных людей, которых стремится лишь очистить от греха и направить на путь истинный. Я оставлю вас наедине. Да благословят святые этого преподобного брата! – Сказав это, настоятельница удалилась.

После этого в келью вошел человек в монашеской одежде, причем островерхий капюшон плаща скрывал верхнюю половину его лица. Монах кротко поклонился, приблизился и сел на табурет, который вместе со столом и кроватью составлял скудную обстановку этой печальной комнаты.

– Дочь моя! – сказал монах после паузы. – Сурова и горестна участь той, которая должна отречься от мира, от его светлых радостей и всех сердечных уз, если ее сердце еще не вполне закалено и подготовлено к этому самопожертвованию. Доверься мне, дочь моя. Я не тот ужасный инквизитор, который ловит тебя на слове, чтобы погубить. Я не бесчувственный и суровый затворник. Под этими одеждами скрыто сердце человека, которое может сострадать горестям ближнего. Доверься мне без опасения. Разве ты не страшишься судьбы, на которую тебя обрекли? Разве не обращаются твои взоры вспять? Не желаешь ли ты быть свободной?

– Нет, – ответила бедная послушница, но это отрицание прозвучало слабо и нерешительно.

– Подумай, – произнес монах более сурово. – Подумай. Время еще есть.

– Нет, – отвечала послушница, но на лице ее промелькнуло некоторое изумление. – Нет, даже если бы я проявила душевную слабость, уйти отсюда уже невозможно. Чья рука может отворить мне врата этой обители?

– Моя! – с жаром вскричал монах. – Да, я имею эту власть. Во всей Испании есть только один человек, который может спасти тебя, и это – я.

– Ты?! – произнесла послушница, устремив на своего странного посетителя взгляд, теперь полный не только изумления, но и страха. – Кто же ты такой, если можешь противиться воле Томаса де Торквемады, перед которой, как меня уверяли, преклоняют свои коронованные головы даже властители Кастилии