Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

иудаизм. Под влиянием обыкновенных предубеждений своего века и народа молодой испанец отказался от дружбы, которой прежде сам искал, и, забыв чувство благодарности, покинул своего спутника. Устав, наконец, от продолжительных странствий, он уже пустился в обратный путь, но внезапно и опасно заболел лихорадкой, которую все приняли за чуму. Люди бежали от предполагаемой чумы, и юноша был оставлен умирать. К счастью, какой-то путешественник узнал о его положении и стал заботиться о больном, ухаживать за ним. Посвященный в тайны врачебной науки, этот человек возвратил молодому Кехаде жизнь и здоровье, а оказался этим спасителем тот самый еврей, который однажды уже избавил юношу от опасности при встрече с разбойниками.

Эта вторичная, более важная услуга заставила испанца забыть все свои предрассудки. Чувство сердечной благодарности навсегда привязало его к его избавителю. Они некоторое время провели вместе, и наконец израильтянин отправился вместе с юным Кехадой в Неаполь. Донья Инес поняла, что ее единственному сыну была оказана неоценимая услуга, поэтому разделяла чувство благодарности к избавителю. Это чувство было еще более усилено не только манерами еврея, благородными и гордыми, не имевшими ничего общего с раболепством его собратьев, но и редкой красотой и приятным обращением его юной супруги, которую еврей привез с собой из страны, одинаково святой и для религии христианина, и для веры иудея[65].

Юный Кехада жил недолго после своего возвращения. Дальние странствия и общее истощение организма, следствие перенесенной болезни, совершенно расстроили его здоровье. На смертном одре он заклинал свою мать, – которая лишалась в нем единственного сына и была менее упорна в предрассудках, чем отец, – никогда не забывать услуг, оказанных евреем. В воздаяние за них – единственное, которого просил еврей, и единственное, которое донья Инес могла обещать, – она старалась по возможности облегчить страдания евреев и умерить притеснения, которым представители израильского племени часто подвергались из-за суеверий того века.

Донья Инес честно исполнила обещание, которое дала последнему отпрыску своего благородного рода. Этому помогали власть и известность, которыми обладал ее супруг, а также собственные знакомства благородной дамы, и особенно – дружба, с юных лет связывавшая с ней королеву. Все это дало возможность донье Инес по возвращении в Испанию предотвращать многие из тех гонений, истинной причиной которых всегда было богатство многих евреев, а слова христианской церкви о «нечестивцах, распявших Спасителя», служили только предлогом.

Однако донья Инесс, заботясь о судьбе евреев в этом мире, не упускала из виду той цели, которую предписывали ей убеждения строгой христианки, и стремилась использовать расположение к ней евреев для достижения чего-то большего, чем их временное счастье в земной жизни. Мягкими, дружелюбными словами старалась она обратить в христианство тех, на кого не действовали никакие угрозы, и нередко полный успех был итогом ее стараний.

Таким образом добродетельная сеньора прославилась своим благочестием и своей святостью, так что королева Изабелла весьма справедливо полагала, что не могла бы найти для Лейлы более подходящей покровительницы, чем донья Инес. Никто не предоставит лучшего крова для юной еврейки, и никто так не позаботится о спасении ее души. И в самом деле – приверженность девушки к той религии, для поддержания и возвышения которой отцу Лейлы пришлось многим пожертвовать, подверглась роковой опасности под кровом доньи Инес.

* * *

Добродетельная сеньора неторопливо и осторожно принялась осаждать духовную твердыню чужой веры, надеясь одолеть лишь силой убеждения. Донья Инес старалась устроить подкоп под логику иудаизма, а не лезть на стены этой крепости яростным приступом, но часто в беседах с Лейлой испанка невольно поражалась и изумлялась простотой и возвышенностью тех убеждений, с которыми вела войну.

Неизвестно, хотел ли Альмамен оградить свою дочь, насколько возможно, даже от общения с евреями, на которых он взирал свысока и с отвращением, хоть и скрытым. Гонения, привычка терпеть высокие налоги и откровенные грабежи испортили характер этого народа в целом, взрастив угодливость, алчность и сребролюбие. Это отражалось и на толковании догматов иудейской веры, поэтому Альмамен наверняка объяснял своей дочери эти догматы совсем не так, как трактовала их толпа. Но, как бы там ни было, религия, укоренившаяся в сердце Лейлы, совершенно отличалась от той, которую донья Инес встречала у евреев, обращенных ею.

В этой религии оказалось мало земного и материального – тех практических указаний на каждый день и каждый случай жизни, обязательных для исполнения иудеями, которые хотят считаться праведными. Религия Лейлы была разновидностью деизма[66], но восторженно страстного, а не отвлеченно спокойного, рожденного в тихом уединении философов. Вера юной еврейки приписывала Всемогущему многие человеческие чувства и свойства, но притом представляла его великим и страшным Богом из Книги Бытия[67], Отцом Вселенной и особым покровителем презренного и гонимого народа. Внимание Лейлы было устремлено не столько к тому, что поверхностному взгляду кажется суровым и неумолимым в характере Бога Израиля (и что так прекрасно смягчено и волшебно переработано христианской религией), сколько к тем событиям, в которых проявляется любовь Бога к избранному народу и Его долготерпение к прегрешениям людей. Вера юной еврейки зиждилась на признании удивительного и значительного факта: у народа, не считавшегося великим по сравнению с соседями, возникло чистое и возвышенное представление о едином Боге, в то время как другие народы, создававшие огромные державы и прославленные своей культурой, поклонялись бесчисленным божествам и творениям рук человеческих, то есть идолам и статуям.

Лейла почти не знала тех догматов, которые отличают веру ее соотечественников от других религий. Еврейка по происхождению, она была деисткой, и возможно, что очень похожие философские концепции преподавались в Афинской Академии глубокомысленными учениками Платона, за исключением разве только идеи о бессмертии души. Надежды лучшего мира были для Лейлы покрыты слишком густым мраком неизвестности.

Хоть Альмамен и не был саддукеем[68], однако ж он, вероятно, придерживался скептицизма, свойственного многим из древних еврейских сект. Того скептицизма, который в нынешнее время неразлучен с мудростью всякого человека, отвергающего учение Евангелия. И если Альмамен не старался искоренить в своей дочери те неясные стремления познать то, что находится за пределами здешнего мира, то, по крайней мере, этот еврей никогда не думал направить ее мысли и надежды к будущей вечной жизни.

В священной книге, которую Лейле было дозволено читать и которая так четко подтверждает учение о единстве Всевышнего Существа, она не нашла верных и недвусмысленных обещаний жизни за пределами могилы, не обнаружила ничего, что могло бы в этом отношении восполнить пробелы в рассказах и наставлениях ее отца и учителя. Быть может, Альмамен разделял мнение насчет заведомой