Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

в шатре королевы? Местный цветник из придворных дам обогатился прелестной девушкой, и никто не может объяснить ее странного и внезапного появления. Ее глаза могли бы затмить роковой блеск кавы[42], и если бы я был Родриго[43], то отдал бы корону за одну ее улыбку.

– Да, я слышал о ее красоте, – сказал Вильена, – и это, судя по всему, заложница, оставленная каким-нибудь мавританским изменником, с которым король, да будет благословенно его имя, торгуется насчет сдачи города. Мне говорили, будто принц Хуан получил жестокий выговор от королевы за свое нескромное обращение с этой девушкой.

– Я видел сегодня утром нашего мрачного доминиканца, пробиравшегося в шатер принца. Можно поздравить дона Хуана с его посещением. Поучения этого монаха – как альгарробо[44]. Как известно, плоды этого дерева могут быть вполне полезны, когда высушены, но в сыром виде они жесткие и горькие.

В эту минуту к маркизу подъехал один из подчиненных офицеров и сказал ему что-то на ухо.

– Хвала Богоматери! – вскричал Вильена. – Рыцари, нас ожидает добыча. Тише! Сомкнуть ряды!

Сказав это, маркиз въехал на небольшую возвышенность и, приложив руку к глазам, устремил взоры на равнину. Неподалеку он заметил толпу мавританских крестьян. Те вместе со своими лошадьми торопились укрыться в густой чаще леса. Прозвучал приказ к бою, и отряд быстро помчался вперед. Все голоса умолкли, и лишь стук доспехов и топот скачущих коней нарушал восхитительное безмолвие окрестностей, озаренных золотыми лучами полуденного солнца. Однако испанцы еще даже не успели подъехать к лесу, а крестьяне уже давно скрылись в нем. Маркиз отдал новый приказ, и воины выстроились в полукруг; небольшая часть отряда осталась в засаде, чтобы отрезать неприятелю все выходы из леса, а остальная бросилась в чащу.

Поначалу дорога была даже свободнее, чем испанцы предполагали, но скоро сделалась почти непроходимой. Неровная почва, из которой торчали корни деревьев, а также овраги, грязь и переплетающиеся ветви замедляли быстрый бег лошадей. Дон Алонсо Пачеко, не знавший себе равных в верховой езде, скакал на боевом коне – резвом, послушном и давно приученном к трудностям войны. Этот рыцарь скоро опередил и оставил далеко позади всех своих товарищей. Деревья уже скрыли его от их взоров, как вдруг лес огласился дикими кликами и, когда они умолкли, раздался одинокий голос дона Алонсо, кричавший:

– Святой Яго! Испания, к бою!

Каждый всадник пришпорил своего коня, но вдруг в воздухе засвистели стрелы и копья. Они дождем падали на латы испанцев, но со стуком отскакивали. Меж тем из кустов, из зарослей высокой травы и из-за камней появилось множество мавров, которые с дикими воплями окружили дружину Вильены.

– Назад! – громко скомандовал маркиз. – Мы окружены. Отступайте на равнину!

Он повернул коня и поскакал из лесу, но вскоре увидел нехристей, которые выходили на равнину стройными рядами. Каждый мавр вел за повод легконогого и гордого коня своего, а как только выбирался из лесу, тотчас вскакивал в седло.

Защищенный доспехами, опустив забрало и выставив вперед копье, Вильена ринулся на неприятеля, а за ним те из его рыцарей, которые успели освободиться от пеших мавров. Первые минуты ужасной схватки миновали: бранное поле покрылось трупами многих мусульман, падших под ударами христианских копий. Рыцари хотели проложить себе дорогу сквозь неприятельский строй, однако это удалось нескольким, остальные были остановлены. По другую сторону скопища врагов раздавался одинокий голос Вильены:

– Святой Яго, спаси нас! – но храбрый маркиз был почти один со своим верным камергером[45] Солиером. Большинство рыцарей были стащены с коней; мавры с обнаженными кинжалами толпились вокруг и искали щели между шлемами и латами, чтоб нанести смертельный удар.

Однако ж товарищи Вильены, выбираясь из леса, постепенно присоединялись к своему предводителю, и в то же время возле леса показалась зеленая мантия дона Алонсо Пачеко, поэтому Вильена поздравлял себя со спасением брата.

Вдруг один из мавританских воинов оставил ряды и во весь опор поскакал туда, где находился Пачеко. На этом воине не было тяжелых доспехов, которые носили тогда все знатные мавры. Легкий и гибкий панцирь древних героев Аравии закрывал его. Блестящая чалма, защищаемая самыми тонкими стальными цепями, искусно разбросанными по ее складкам, выделялась своим белоснежным цветом. Короткий плащ и вся одежда его были такими же белыми. В левой руке мавра блестел небольшой круглый щит, а правая держала легкое и длинное копье. Прекрасный вороной конь, в шерсти которого не было ни одного светлого волоса, казалось, гордился своим всадником. И когда этот мавр поскакал к тому месту, где показался Пачеко, то христиане и мусульмане одинаково затаили дыхание и прекратили бой: те и другие посчитали за святотатство вмешиваться в единоборство двух воинов, столь известных.

– Спаси, Господи, храброго брата моего! – вскричал испуганный Вильена.

– Аминь, – произнесли рыцари, окружавшие его. Все, кто во время этой войны когда-либо становились свидетелями самого отчаянного мужества, вздрогнули, узнав блестящее облачение и вороного коня Мусы ибн Абиль Гассана. Но знаменитый мавр оказался перед лицом противника, не менее славного и знаменитого. «Украшение турниров и ужас врагов» – таким было прозвище, которым кастильские рыцари и дамы с любовью наделили дона Алонсо Пачеку.

Лишь только испанец заметил приближение славного мавра, то сейчас же осадил своего коня, повернул и сделал большой круг, чтобы разогнаться и увеличить силу удара. Мавр, угадавший его намерение, также приостановил коня и дождался благоприятной минуты, а затем снова поскакал, и оба противника атаковали друг друга с таким искусством, которое вызвало невольные крики удивления даже в рядах христиан. Муса заслонился своим щитом от тяжелого копья Алонсо, между тем как легкое копье мавра ударилось о шлем рыцаря и не столько тяжестью, сколько меткостью удара покачнуло противника в седле.

Копья брошены; длинный широкий меч христианина и кривая сабля мавра блеснули в воздухе. С осторожностью и мрачным безмолвием противники повернули коней и снова ринулись друг на друга.

– Сдавайся, рыцарь! – закричал наконец гордый мавр. – Дни твои сочтены, если ты встретишь удар моей сабли. Недаром надпись на ней гласит: «Клинок правоверного – это ключ от небес и ада».

– Нечестивый язычник! – отвечал Алонсо глухим голосом, раздававшимся из-под его забрала. – Христианский рыцарь не устрашится целой армии нехристей!

Муса не ответил, лишь опустил повод на шею своего коня. Благородное животное поняло знак и полетело как вихрь, с радостным и нетерпеливым ржанием. Алонсо прикрылся щитом и с поднятым мечом встретил удар. Мавр нагнулся; испанцы вскрикнули – казалось, что он уже падал с коня, но тяжелый меч не коснулся его. Зато острие кривой мавританской