Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

Амина, – отвечал Боабдиль, – и не можешь знать того, что нам уготовили силы небесные, определяющие судьбу владык земных. Если я не решаюсь, если я и медлю, то не страх, а мудрость руководит мною. Грозовое облако, мрачное и медленное, должно собраться прежде, чем для него придет час разразиться громом и молниями.

– Они разразятся над твоим домом, над которым ты сам даешь время скопиться этим грозовым облакам, – произнес спокойный и строгий голос.

Боабдиль вздрогнул: в комнате появилось новое лицо. Это была женщина средних лет, отличавшаяся повелительным голосом и осанкой, облаченная в длинные пурпурные одеяния, шитые золотом и щедро осыпанные драгоценными камнями. Черные, с легкой проседью, волосы обрамляли ее величественное чело, и небольшая диадема окружала складки тюрбана.

– Матушка! – произнес Боабдиль с оттенком заносчивости. – Я не ожидал твоего прихода.

– О! И конечно же, не очень желал. Такова участь всех твоих истинных друзей, – отвечала Айша аль-Хорр – та самая «мавританская королева», прославленная и гордая, наделенная истинно благородной душой. – Но еще не так давно мое посещение было для тебя гораздо приятнее. Приятнее тогда, когда я явилась в подземелье, куда вверг тебя твой свирепый отец. Я своей рукой освободила тебя из этой мрачной тюрьмы в то время, когда казалось, что только кинжал или яд могут открыть тебе запертые двери.

– Лучше бы ты позволила твоему несчастному сыну, обреченному на бедствия, умереть в расцвете лет. Тогда все уважали его и потому стали бы оплакивать его смерть. Для меня это было бы лучше, чем влачить жизнь в беспрерывной борьбе с несчастливой звездой и неизбежным роком.

– Сын мой! – произнесла «королева», устремив на него взгляд, полный надменности и полупрезрительного сочувствия. – Делами своими определяет человек свое счастье и несчастье. Вот почему несчастливые никогда не отличались ни мужеством, ни мудростью.

– Матушка! – вскричал Боабдиль, покраснев от негодования. – Я пока еще эмир и не позволю отчитывать меня. Удались!

Айша аль-Хорр еще не успела ответить, как в залу вошел евнух и сказал Боабдилю что-то на ухо.

– Как?! – вскричал эмир с дикой радостью и даже притопнул ногой. – Он хочет прийти и посмеяться надо львом в его логове?! Увидим, что сделает этот изменник. Он явится один?

– Один, великий государь.

– Вели телохранителям собраться в соседней комнате и скажи им, чтобы они были готовы действовать по малейшему знаку. Амина, удались! Матушка…

– Сын мой! – прервала его Айша аль-Хорр с явным беспокойством. – Верно ли я угадала?.. Не храбрый ли Муса – единственная защита и единственная надежда Гренады – пришел сюда? Тот Муса, которого ты вчера несправедливо хотел заковать в цепи? В цепи! Великий Пророк! Так ли должен государь награждать своих героев? Я хочу спросить: неужели ты способен поступить так, чтобы Муса поплатился за свое доверие, которое по благородству оказывает тебе?

– Удались, женщина! – грозно вскричал Боабдиль.

– Я не уйду. Только силой можешь ты удалить меня отсюда! Твой отец был свирепее тебя, а я не страшилась даже его, избавляя тебя от смерти.

– Останься же, если хочешь, и посмотри, как правители способны карать изменников. Мансур, введи героя Гренады.

Амина уже удалилась. Боабдиль сел на один из диванов. Лицо эмира было спокойно, но бледно. Мать эмира стояла в некотором отдалении, сложив руки на груди и сохраняя угрюмый и решительный вид.

Через несколько минут вошел Муса, один, никем не сопровождаемый. Он приблизился к монарху, поприветствовал его согласно восточным обычаям и остановился перед ним с опущенным взором и с выражением почтения, которое не исключает проявлений достоинства и гордости.

– Принц! – произнес Боабдиль после минутного молчания. – Вчера я потребовал тебя к себе, а ты осмелился ослушаться моего повеления. Твои приверженцы взбунтовались в самых стенах моей Альгамбры. Они окружили крепость, в которой ты должен быль ожидать дальнейшего решения твоей судьбы. Они преградили путь моим стражникам, оскорбляли их, напали на них и обратили в бегство. Дерзнули ворваться в ту башню, над которой развевалось священное знамя твоего государя. И комендант – тот трус и изменник – выдал тебя толпе бунтовщиков. Все ли это? Нет, клянусь Пророком! Ты, мой узник по закону, осмелился выйти из темницы, чтобы возглавить мои войска. И что же? Сегодня изменник – скрытный враг – был вождем народа, противящегося воле своего повелителя. А теперь ты являешься ко мне по своей воле. Ты даже в моем дворце не страшишься гнева моего. Дерзость твоя ослепляет тебя. Но знай, изменник: ты теперь в моей власти! Эй, там!

Боабдиль встал; под дальними аркадами залы показались длинные ряды эфиопских телохранителей. Их высокие фигуры казались гигантскими в сравнении с небольшим ростом мавров. Это были бесстрастные и немые орудия своего повелителя, готовые беспрекословно исполнить самые ничтожные прихоти и самые жестокие повеления тиранства. Неподвижные, стояли они посреди залы; их серебряные панцири и длинные серьги резко выделялись на фоне смуглой кожи, а на плечах они держали огромные булавы, покрытые острыми железными гвоздями. Несколько впереди стоял их начальник. На руке его небрежно висела гибельная петля, и взоры его, казалось, ловили малейший знак властелина.

– Видишь это? – произнес Боабдиль, обратясь к своему узнику.

– Вижу. И приготовился к тому, что мог предугадать.

Мать эмира побледнела, но не произнесла ни слова. Муса продолжал:

– Повелитель правоверных! – произнес он. – Если бы я вчера утром поступил иным образом, это привело бы только к гибели твоей державы и нашего общего отечества. Проницательные Сегри подозревали, что меня собираются посадить в темницу, и удостоверились в этом. Они призвали на помощь войско, собравшееся на площади Виваррамбла, и освободили меня – все это правда. Но если бы я в эту минуту вздумал уговаривать их, то слова мои были бы как капли воды, падающие в костер. Они не смогли бы убедить тех, кто хотел осадить твой дворец и захватить тебя, быть может, для того, чтоб низвести с престола. Да, я не мог потушить огонь их ярости, но я мог заставить его двигаться в ином направлении. В ту минуту, когда страсти совсем разгорелись, я перенаправил мысли этих людей от бунта против государя к сопротивлению против нашего общего врага. Исполнив то, что предписывала мне моя обязанность, и оставшийся невредимым среди опасностей сражения, я возвращаюсь, чтоб принять смерть по повелению моего друга. Один и никем не замеченный, я явился в твой дворец, чтоб доказать повелителю Гренады, что защитник трона никогда не был изменником. Я закончил – вели телохранителям исполнить твою волю.

– Муса! – растроганно произнес Боабдиль, закрывая лицо руками. – В детстве мы были друзьями, и я сильно, очень сильно любил