Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

обычного человека в избранного, и чем страшнее тайна, тем более избранным чувствует себя живой. Это гордыня, разумеется. В нас, деревянных, гордыни нет и быть не может, потому что мы все – копии, мы не настоящие, а лишь изображения настоящих. Какая тут гордыня? А вот живые, настоящие, горячие – они без гордыни жить не умеют, гордыня их тешит. В этом смысл существования всего нашего народца. Мы – живые, но мы не настоящие, а лишь изображения настоящих, и понимание этого губит на корню всякую попытку возгордиться. Как гордиться, чем гордиться, если весь ты – лишь тень того, кто был до тебя?

Однако, сказала мне далее Анна, сама уверенность в том, что московская девка никуда от нас не денется, – это тоже гордыня. Может, и денется. Возьмёт, да и пошлёт всех нас к чёртовой матери и будет по-своему права. Она нам ничего не должна. Ну да, истуканы ей помогли, выставки её оплачивали – но помогли, потому что сами захотели, а она не просила помогать. Так что с нею пока ничего не ясно, и ты, малый, будь настороже: один Бог знает, как всё повернётся.

И я решил быть настороже.

Чтобы отвлечься, снова стал думать, представлять, чем сейчас занимаются мои старшие. Наверное, до сих пор сидят у Анны возле остывающей печи и делятся впечатлениями от визита гостьи. Они ведь действительно ждали её с детским нетерпением. Волновались. Даже новый чайник купили.

А может, Авраамий уже уехал на своей “шишиге” и катит сейчас по заметённому просёлку вдоль берега озера, избегая смотреть на лёд.

Он наше озеро не любит, ни разу при мне не подходил близко, ни зимой, ни летом. Такова его тайна, а она есть у всякого.

7

1073 год

Двое на льду, кирбасами машут, прорубь долбят. Ночь, но луна светит, всё видать. Кирбасы – с приладом, у каждого на конце топорища петля, за руку привязывать. Не привяжешь – ан уронишь орудие под лёд, а где другое найти? Железа в этих краях нет, всё железо везут из Новгорода.

Помашут – чуть отдохнут, мерекают меж собой на своей мерянской колме.

Кирбас – топор на их языке.

Авраамий – третий, но у него нет топора, только медная трость, посох – дар Иоанна Богослова. Авраамий стоит поодаль и смотрит.

Прорубь загодя готова, у каждого рыбака своя, а то и три; много дюжин прорубей по всему озеру, и к чужой не подходи, даже и не моги помыслить. А как они отличали свою от чужой – Авраамий не разбирался. Как-нибудь отличали, не дураки они тут.

Озеро немалое, семь поприщ от города до другого берега, откуда каждое утро выкатывается солнце, а повдоль пойти – ещё в два раза больше. Место просторное, да всё поделено, чужой словен не сунется, только свои меря.

И озеро – на их языке “ярви” – они вовсе озером не считают, а называют “неро”, то есть болото.

Прорубь большая, три шага на три, её давно пробили, а теперь лишь подновляют: мороз такой, что за одну ночь её затянуло льдом толщиной в палец.

Оба мужика здоровые, длиннорукие, на полторы головы выше Авраамия, а по весу прикинуть – вдвое против него, с красными рожами, обожжёнными морозом и ветром. И оба щукари от рода, потомственные.

Меря вообще сильные и большие, сильнее словен и ладожан.

Давеча князь Владимир Всеволодович как раз спрашивал у Авраамия, не поможет ли тот между делом подыскать среди крещёных мерян несколько крепких юнцов годов от четырнадцати к нему, князю, на службу. Но Авраамий отказал, не его это дело было. Его дело – людей к Богу приводить, а не к князю.

Первого щукаря звали Чекулай, второго – Мазай.

Первого Авраамий давно крестил, предложил имя Сергий, тот не возразил, но раз уж был всю жизнь Чекулаем – так им для всех и остался. Причём Чекулай-Сергий не только сам крестился, но жену привёл и детей и вообще пристрял к Авраамию, на службы ходил, к причастию, а то просто так, поговорить. Посты, правда, не держал, с этим делом у мерян всегда было туго: нелегко объяснить, зачем себя ограничивать в пище. По-русски Чекулай говорил чисто, “Отче наш” и “Верую” знал наизусть. Хороший, разумный мужик, принявший христианскую веру из интереса. Ему надоело быть язычником, относить арбуям требы, вот и переметнулся.

Он, Чекулай, и позвал Авраамия пойти с ним на лёд. Сказал, что передаёт общую просьбу, от себя и от напарника, и от жён их и детей, и ещё от других рыбаков, которые сами не пришли, потому что боятся арбуя и его палки.

Чекулай рассказал: откуда ни возьмись в озере появилась злая большая рыба, распугала всю прочую малую рыбу. Сама же – жрёт наживу с крючков вместе с крючками и лесы обрывает. И так многие рыбаки уже лишились крючков, а это ценность. И улова почти что совсем нет. И скорее всего, это вообще не рыба, а сам Йолс пришёл, то есть чёрт, вылез из ледяной тины – и теперь вредит людям, и люди очень просят арбуя помочь прогнать Йолса.

В подкрепление просьбы Чекулай пытался всучить Авраамию дары: кочан капусты и двух свежих лещиков. Авраамий, конечно, даров не принял – не колдун же он, в конце концов. Но помочь – пошёл. Взяв с собой жезл, дар Иоанна Богослова.

Жезл, иначе посох, никогда не выпускал из правой руки с того часа, как обрёл. А если надо было обе руки освободить – например, умыться, – он прислонял медное орудие к правому плечу. И спал с ним в обнимку.

Со временем заметил, что нижний конец жезла стал понемногу обдираться. Страшно было видеть, что священный дар повреждается хоть в малой царапине. Тогда попросил кузнеца, и тот аккуратно наложил понизу искусную железную пятку.

Потом ещё время прошло, и Авраамий привык к посоху и сросся с ним, всё тело привыкло.

А другой рыбак-щукарь, Мазай, был поганец и елыман, то есть тот, кто говорит только на своём, мерянском глаголе, а по-русски не понимает и понимать не желает. За всё время, пока шли по льду к проруби, Мазай ни разу ничего не сказал Авраамию, правда, поглядывал с уважением, а на его жезл – со страхом.

Теперь елыман Мазай сел у проруби с лесой в пальцах – и стал трясти рукой, непрерывно подёргивая лесу. А чтоб было не скучно, тихо загундосил песню, а может, и не песню, а какой-нибудь заговор-приговор “приди-приди, рыбка, не маленькая, а большая”, что-то такое.