Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

нашёл жезл, принёс и положил рядом с Авраамием, а второй, елыман, сел рядом на корточки, быстро что-то заговорил, взял за искалеченную руку – хватка рыбацкая, железная, – осмотрел раны, а в них – кровь не густела, как положено на сильном холоде, а, наоборот, стала как бы жиже и розовая; наконец, и боль пришла.

Мазай вскочил, развязал пояс, сбросил с себя доху. Блеснул нож в руке. Отполосовал от нижнего края своей рубахи длинный лоскут. Перемотал рану – туго вышло, умело сделал.

– Ничего, – благодарно сказал ему Авраамий, – ничего!

А второй щукарь, тот, что принёс жезл, теперь пошёл по кровавому следу, искать откушенные персты, но Авраамий понял, что не найдёт: рыбина их съела вместе с варежкой.

То мне знак, понял он и встал.

– Вяха! – крикнул. – Вяха!

И снова стал крестить воздух перед собой. А кричал громко, потому что очень больно было.

Чекулай тоже на себя наложил знамение, а второй, Мазай, просто стоял и молчал. Оба выдыхали изо ртов густой пар.

Они, небось, ждали другой вяхи. Думали, что от одного удара святого посоха рыбина околеет или сама собой распадётся надвое, как давеча распался их поганый идол. Но священная войма апостольского жезла – не такова.

Щука замерла. Может, силы покидали её. Пока всё происходило, про неё как бы забыли, а теперь вспомнили.

– Йолс кол! – сказал Чекулай. – Убить надо.

Второй закричал и замахал руками.

– Он говорит нет, – объяснил Чекулай Авраамию. – Нельзя убивать, надо отпустить. Он говорит, она знает, что ты – арбуй.

Авраамий засмеялся так, что затряслись сосульки в бороде.

– Так и я знаю, что она знает!

– Он говорит, она хотела съесть тебя и твою палку.

Авраамий смеялся, но елыман продолжал говорить поперёк его смеха.

– Он сказал, она уже начала тебя есть, – пояснял Чекулай, хмуря брови. – Он сказал, она не остановится, пока не съест тебя всего.

Вдруг, как бы в доказательство, чудовище, вроде бы недвижное, снова бешено рванулось всеми хрящами, разинуло гнилой сизый зев и щёлкнуло зубами, и нижняя челюсть ещё более выступила вперёд, дальше верхней, и оттого вся её отвратная морда стала чуть схожа с человечьей. Авраамий замолчал, тут же подумал, что ни в коем случае нельзя выказывать страха; а страх-то щекотнулся в груди, пробежал от пяток до темени.

Оба щукаря закричали друг на друга, говорили так быстро, как словены говорить не могут, слова сыпались горохом, соударяясь.

Ан подерутся, подумал Авраамий; но нет, даже не сошлись.

Чекулай повернулся, развёл длинными руками.

– Я говорю, это Йолс кол, надо убить. Он говорит, это не Йолс, это князь кол, рыба над всеми рыбами, нельзя убивать, отпустить надо. Он говорит, если кровь пролилась, это очень плохо. Он говорит, у неё войма есть, как у тебя.

Ишь ты, подумал Авраамий, а елыман-язычник отнюдь не прост, как я его раньше не приметил? Надо будет позже с ним поговорить, когда угомонится.

Ему стало спокойно, в голове всё уложилось в единый строй, и даже боль вроде утихла. Господь со мной, со мной! Через холод медный апостольского жезла течёт ко мне его любовь, его благо и его знание.

Точное решение явилось подобно откровению.

Откровение бывает большое, а бывает и малое, а твоё дело – уловить и верно осознать.

Глянул на обоих: ну ровно дети, то лаются, то братаются.

– Ай, – сказал им, – дурни вы. Не надо отпускать, но и убивать нельзя. Эта щука – вяха, невидаль. Её надо князю везти и ему подарить. Он будет очень доволен. Он вас наградит. Придёте сирые, уйдёте богатые. И я с вами тож пойду. Прослежу, чтоб была справедливая награда.

Оба слушали – Авраамий видел их внимание и укреплялся сам в своём решении.

– Ты, – сказал он елыману, – беги домой, приведи лошадь и дровни. Лешма, – добавил на их языке. – Канда вараво. Привяжем её к дровням и отвезём князю. Лучше тут не придумать.

Елыман не стал спорить: действительно выход был верный. И его не Авраамий сей час придумал, а так повелось гораздо загодя.

Поймаешь редкого зверя, или птицу, или рыбу, жирного глухаря или рысь, или завалишь сохатого, или найдёшь медвежонка, оставшегося без матери, – отдай князю.

Князья более всего на свете любят редкую невидаль, чудеса тварного мира, ибо это свидетельствует о великих и удивительных богатствах подвластных им земель.

Родится у тебя козлёнок с пятью ногами, или ты прихватишь полоза толщиной в две руки и длиной в четыре шага, или, как теперь, щуку размером с лошадь – отдай князю.

Все подобные поразительные уроды всякого естества и случая есть чудо неисповедимого пути божьего, а князь таковыми чудесами тебя тешит. И то идёт на укрепление его власти.

Елыман вернулся к рассвету, когда выкатилось солнце цвета яичного желтка, зимнее: светит, но не греет.

Лошадь чует и зверя, и рыбу. Но запах зверя означает опасность, а запах рыбы хоть и густой, но угрозы не несёт. Кобыла пришла за елыманом в поводу, фыркала, но не испугалась.

Кстати, и оба мерянских рыбака вели себя мирно и делово. Пока Авраамий держал повод, они подвели под тулово щуки, у самого хвоста, конопляную верёвку, обвязали и с трудом, рывками, затащили на сани, хвостом вперёд, мордой назад. К морде не приближались: тварина жила и злилась и, по всем прикидкам, должна была протянуть ещё весь день.

Боль в искалеченной руке изнурила Авраамия, но, когда тронулись прочь от проруби к берегу – стало сильно легче.

Кобыла мезенской породы мороза не боялась, но груз ей не понравился – и без понукания пошла шибко.

Старые дровенки громко скрипели.

Елыман, пока ходил за лошадью, рассказал многим. На берегу, несмотря на рань и мороз, уже стояли, глазели мальчишки и девки, но и взрослые пришли.

Когда выкорячивались со льда на берег – вокруг собралось до сотни. Самые смелые – молодые мужики – подскочили, помогли, но большинство боялось и отступило.

Оба щукаря, вроде измождённые, как вышли на берег под взгляды своих собратьев, родни, соседей – преобразились, распрямились, выставили подбородки, ловили восхищённые возгласы, надувались гордыней. Слава их потом пойдёт впереди них. Так же и Авраамию кричали – “арбуй! арбуй!” – но он глаза долу опустил, чтоб не искушаться мирским обожанием: оно недорого стоит.

А что пальцев нет, рука замотана тряпкой кровавой – никто из толпы не заметил, все смотрели на бешеную рыбину. Кровью тут кого удивить?

Так её протащили, хвостом вперёд, от берега по улице до ворот княжьего дома; впереди шли два щукаря в сиянии мирского восторга, а после всех, за головой чудища, – арбуй Авраамий со