Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Подъехали к княжьим воротам. Тут даже кобыла поняла, что участвует в важном деле, и присмирела.

И огромная щука, изнывая от предчувствия гибели, тоже сообразила и стала мотать башкой во все стороны, да только толпа мерян не знала чужого степного слова “башка”.

Один юнец швырнул гнилой морковиной – где взял, непонятно – и попал точно в зев, и чудище сомкнуло челюсти, все ахнули.

Из-за ворот надсадно брехали сторожевые псы.

Далее Авраамий сознательно самоустранился от действа. По большому счёту это был не его праздник. Сильно болела рука, голова кружилась, он шёпотом про себя творил укрепляющую молитовку да крепче сжимал хладное тело апостольского жезла.

Воротины княжьего двора разъялись на половину ширины, только чтоб пропустить подводу; дрожащее и воняющее тиной чудище, во льду и в синем снегу, втащили в середину двора; толпа же вся благоразумно осталась позади, ведь никого за княжьи ворота не звали, а не позвали – так и не суйся, иначе по шее дадут. Людской гомон отодвинулся.

Во дворе кто не спал – все сторожа третьей, утренней смены, при секирах и рогатинах, завёрнутые в лохматые меха, – те побросали свои посты и сошлись поглазеть. А кто был во второй смене и спал вполглаза – те тоже проснулись от шума, подскочили и пришли, протирая зенки. И общее оживление прошло волной по всем теремам, по хороминам раскинутого немалого хозяйства; и мужи вятшие, княжьи ближние, затопали тяжёлыми ногами по теремным половицам, по ступенькам лестниц: что там? кого нелёгкая принесла в такую рань?

В этот день князь Ростовский и Смоленский Владимир Всеволодович Мономах утреннюю службу проспал. Такое бывает. Князю в храм ходить необязательно, у него в доме есть своя часовня. И вообще, порядок в княжьем доме для всех сокрыт: что делает князь и его жена, где они, куда они – всё тайна. Может, князя и вовсе в доме нет, может, уехал вчера, а завтра вернётся. А кто лишний раз сунет свой нос – того и на лезвие посадят: откуда у тебя, мил друг, такой интерес? Соваться в дом, где власть вершат, нельзя никому.

Авраамий правила знал наверно, держался скромно, молчал.

Оказавшись во дворе, меряне-рыбаки, оба два, не знали, что дальше делать, переминались, оробели. А огромная щука, крепко связанная, долбилась мордой об утоптанный снег. Посреди деревянных стен, срубов, лестниц, калиток – смотрелась поистине страшно, опасно – дикое исчадие: кривые зубы, жабры размером с дверь…

От недавно погашенных сторожевых факелов сильно пахло жжёной смолой.

Прошло время, Авраамий замёрз и захотел уйти; показалось ему, что затея не выгорит. Но во двор наконец вышел князь Владимир Всеволодович, и с ним его жена Гита, и ещё присных с полдюжины, и ещё столько же охраны при мечах; двор, вроде просторный, стал неожиданно тесен. А со второго яруса смотрели другие, а потом под спины княжьей свиты подошла челядь, слуги – и в конце концов набилось людей битым битком, и у всех глаза горели.

А ярче всех – у княгини Гиты, дочери короля Гарольда, английского, погибшего в битве. Румянец нахлынул на щёки, ещё почти девичьи, круглые, нежные. Княгине было двадцать лет.

Едва князь Владимир Всеволодович подошёл ближе – рыбина, как по заказу, снова ударилась и разинула пасть во всю ширину; прочие ахнули, бабы завизжали; Владимир отпрянул и тут же нахмурился, выпрямил сильную спину: нехорошо, когда челядь видит его испуг.

Ему также исполнилось двадцать, но выглядел сильно старше.

Он отобрал у стража рогатину, снова подошёл к зубастой морде, сунул остриём – чудище вздыбилось и прыгнуло всем телом с окаянной мощью, сани заходили ходуном и едва не повалились набок, лошадь прянула… Чекулай удержал её, и сразу четверо воинов с рогатинами бросились со всех сторон, намереваясь истыкать железом яростную тварину.

– Не трожь, не трожь! – резко выкрикнул князь, и все четверо замерли.

Рыбина угомонилась, быстро обессилев.

Авраамий стоял никем не замеченный – все как один пожирали глазами чудовище; да и пусть. Расчёт оказался верен: Владимир Всеволодович не скрывал восторга, сдвинул шапку на затылок, обошёл рыбину от головы до хвоста и даже понюхал, правда, не приближаясь слишком.

Обернулся, нашёл глазами жену, махнул ей рукой, крикнул на латыни:

– Veni et vide![1]

Но его молодая жена Гита только замотала головой: страшно; прочие разразились хохотом, и сама княгиня тоже заулыбалась.

– Слышь, Ярмоха! – позвал князь уже по-русски. – У неё зубы такие же кривые, как твои!

Снова все захохотали, во всю силу сытых зычных глоток, а громче всех – Ярмоха, ростовский тиун, второй после князя человек в городе, оттого и прозванный – от “ярма”. Каждому умел ярмо надеть, а кто против – тому удавку.

Наконец, дошла очередь до щукарей. Владимир подошёл к Чекулаю и Мазаю. Телом очень крепкий и развитой, в три года взявший в руку меч, князь тем не менее уступал им ростом и смотрел снизу вверх. Щукари немедля поклонились в пояс, сняв шапки.

– Вы поймали?

– Так, – солидно ответил Чекулай и показал пальцем на Авраамия, – и ещё арбуй.

Теперь все, кто был во дворе, повернули головы к Авраамию.

Князь, увидев Авраамия только теперь, переменился в лице и зашагал через весь двор, едва не побежал. Сорвал шапку, бросил на землю, склонился, подставил ладони для благословения. Авраамий прислонил жезл к правому плечу, свободной раненой рукой перекрестил.

– Прости, батька, – сказал Владимир, – не заметил тебя.

За его спиной тут же ретиво подскочил челядной, поднял с земли княжью шапку и встал позади, наготове.

– Уже заметил, – ответил Авраамий. – Ну, что скажешь, Владимир Всеволодович? Чудна тварина божия?

– Чудна! – признался Владимир, сияя. – Ты поймал?

– Они поймали, – Авраамий указал на щукарей. – А я токмо укротил.

И для пояснения поднял жезл и ударил об твёрдую мёрзлую землю.

Пока шёл их разговор, никто из прочих не проронил ни чиха, а когда звук удара медного посоха разнёсся в ледяном воздухе – все перекрестились, но опять же молча.

– Пойдём-ка, – сказал Владимир Всеволодович. – Пойдём в дом, батька, чего тут стоять.

Он повернулся и зашагал к крыльцу, по пути выхватил свою шапку из готовно протянутой руки челядина, но на голову не надел – держа шапку в руке, вдруг разбежался – и перепрыгнул через длинное тело рыбины, и вся толпа сторожей, гридей, вятших, ближних, подлых, слуг и служанок закричала от удовольствия, а кто был при оружии – те загремели железом, ударяя об землю, об дерево, об грудь. Лошадка бедная испугалась и захотела сбежать, но Чекулай снова её удержал. А князь Владимир, проходя мимо него и взбегая на крыльцо, подмигнул и