Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

– Не сули мне такого больше, – ответил Авраамий. – Тут моя паства. Уйду – они все вернутся в поганый свычай. Вера-то крепнет в ежедневном молитвенном труде, а к нему надо приучать.

Владимир коротко кивнул. Стало ясно, что он сделал предложение, заранее зная ответ.

– Трудно тебе, отец, – сказал он.

– Не так чтоб трудно, – ответил Авраамий. – Я ж давно в этом-то деле-то. Я скажу десять слов – а поганец уже и сам в купель лезет. Они не дурни, логику-то понимают. С поганым богом надо договариваться. Поганый-то бог жадный, ничего бесплатно не делает: нынче ты ему козлёнка принёс, а завтра он тебе дождь и послал. А может, и не послал, решил, что ты мало дал, стало быть, другого козлёнка давай неси! Какая ж это вера? Это торжище!

И Авраамий насухо сплюнул на левую сторону, как всегда делал, говоря о язычниках.

– А христианский-то бог никакой требы не взыскивает, он тебя любит, и всё. Просто так любит, за то, что ты есть. Это они сразу-то понимают, аж глаза-то загораются, когда говорю им, что не надо отдавать ни козлят, ни телят.

– Зато, небось, волхвы недовольны, – сказал Фадей, слушавший Авраамия с большим вниманием.

– А как же, – сказал Авраамий. – То им козлят носили, а то вдруг перестали. За то они отца Леонтия-то и убили, царствие ему небесное. Не за идолов печалились, а за брюхо своё.

Глаза Владимира загорелись, и он спросил другим тоном:

– А тебе – грозят?

– Первое время грозили. А потом я им великую вяху сотворил, сам знаешь, князь.

И Авраамий стукнул жезлом об пол.

– А как сотворил, они решили, что я тож арбуй, как ихние арбуи, токмо сильнее.

– Ну и будь арбуй, – сказал Владимир. – Раз им так удобней. А я перед тем, как уеду, – я тебя, батька, снаряжу на три года вперёд. Шубу с плеча не предлагаю – знаю, что не возьмёшь. Но серебра отсыплю.

На том разговор закончился.

Авраамий встал, всех троих на прощание благословил, а княгиню Гиту, из уважения, на латыни: Benedicam te in nomi-ne Patris et Filii et Spiritus Sancti – и с тем покинул княжий дом. Завернул в отхожее место, облегчился, хорошо стало.

Спать захотелось, как всегда, если с мороза в тепло зайдёшь и отогреешься.

Солнце с полудня свернуло вниз – но за светлое время того дня по приказу князя на берег озера вышла дюжина воинов, и споро высекли прорубь, десять на десять шагов, и туда сволокли диковинную щуку, крепко примкнув её за хвост железной чепью. А возле поставили одного, в охрану, чтобы не украли саму чепь.

Рыбина не уснула и не оледенела, в воде – оклемалась, колотилась и дыбилась.

Близ проруби на берегу запалили большой костёр, ради праздника. Дети, отроки, молодёжь, и многие взрослые – читай, весь город – сбежались отовсюду, крики и смех летели в синее небо; весёлой толпой гужевались дотемна и даже нашли забаву: гуртом хватали чепь, и вытаскивали рыбину за хвост на берег, и смотрели, как она, изгибая хребет, упрямо стремилась назад. Ей в прорубь накидали жратвы, какой не жалко, подгнивших капустных листьев и мочёных яблок, и вся эта снедь плавала на поверхности: чудище жрать не хотело. И так до ночи дивились и веселились, потом разошлись.

Ночью ещё подморозило, сильно выли сторожевые псы.

После заката рыбак Чекулай пришёл к Авраамию в хижину.

В кошелях, подаренных князем, оказалось по две гривны серебром, чеканенными дирхамами. За такой кошт в мерянском конце можно было купить дом, лошадь, лодку, шубу себе, шубу жене, топор и нож.

Чекулай пришёл торжественный, бороду и волосы расчесал и смазал маслом. Говорил от себя и от Мазая, который не пришёл, но был в доле.

Это нам больно много, арбуй, сказал Чекулай, мы с таким богатством не совладаем. Мы решили отдать тебе половину. В нашем конце все уже прознали, что мы разбогатели. А кто богатый – того не любят. А мы так не хотим. Мы хотим половину вернуть, хочешь – себе оставь, хочешь – снеси князю, мы-то сами к нему не пойдём, он про нас ничего не знал, так пусть и дальше не знает.

И ещё, добавил Чекулай, наши елыманы-рыбаки просили тебе, арбуй, передать, что большая щука за тобой ещё вернётся, она тебя запомнила. Она хочет тебя съесть, арбуй, и она не остановится. Ты, арбуй, теперь к воде не подходи и даже зимой не ходи на лёд. Она тебя почует, и проломит любой лёд, и тебя схватит…

Что мог сказать Авраамий в ответ? Суеверия, выверты слабого разума. Отождествление человека и зверя. Меряне обжили большую землю, за год пешком не обойти. Народ поделен на племена. Племена – поделены на роды. Роды поделены на семьи. Одни роды пошли от медведя, другие от щуки, третьи от вепря. Чекулай вроде бы носит на шее крестик, но кроме него на толстом гайтане – ещё какой-то оберег. И не снимет, даже если потребовать. Новообращённый христианин снаружи хочет прильнуть к Богу единому, но внутри-то, в семье, в роду и племени, остался, как и был всегда, из рода щуки или медведя, пёс их разбери.

Дней пять весь ростовский народ ходил глазеть на большую щуку, пока не надоело.

Каждое утро прорубь схватывалась льдом, и каждое утро чудище побивало головой лёд и показывало зубы.

По воле князя гонцы повезли отписки о поимке чудесной твари в Новгород, в Ярославль и в Муром.

О том, чтоб убить и съесть тварину, – вообще разговора не было.

А далее – на седьмой день или на девятый – чудище сбежало: выскочило с чепи и ушло под лёд.

А может, кто-то ему помог, разомкнул железо.

А может, сам арбуй Авраамий пришёл втайне, ударил священной тростью – и чепь распалась.

Никто не знает, как было. Знают и помнят, что меряне не хотели убивать великую щуку, а словены решили, что мерянам виднее – они всё-таки дольше жили на этой земле и на этом болоте, иначе – озере.

А может, сам князь Владимир Мономах приказал освободить тварь. А может, его молодая жена Гита упросила ночью под одеялом. А может, всё случилось каким-то другим способом.

О том записей нет, а что не записано – того не было.

Да и то, что записано, бывает придумано, малой или большей частью, для красного словца, а позже переписано – и ещё вдобавок допридумано, и когда проходят сотни лет – так трудно отличить быль от выдумки, что многие учёные люди тратят целые свои жизни