Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Так же, как и они, орудую лопатой.

Вроде уникальный, весь из себя особенный, и даже почти бессмертный. А лопата – та же самая.

Снег валит одинаково и на головы грешников, и на головы праведников.

2

Скрипнула дверь, я обернулся: Ворошилова вышла на крыльцо тепло одетая, шарфом обмотанная, только нос виден и глаза.

Я сильно испугался: вдруг всё же решила уехать? Но рюкзака не увидел.

– Доброе утро! – сказал. – Куда собралась?

– Никуда. Просто так вышла, подышать.

– Ах ты, ёлки-палки, – сообразил я, ощущая досаду. – Моя лопата тебя разбудила!

Она сдвинула шарф с подбородка, я увидел слабую, короткую улыбку.

– Не только твоя.

Я замер, прислушался – и тоже улыбнулся: действительно, отовсюду из-за соседних заборов доносились те же самые звуки: удары металла об лёд, скрежет и хруст побеждаемых сугробов. Люди вышли спозаранку и чистили свои дворы, выходы и выезды.

Не уедет, подумал радостно. Вот – улыбнулась. Да и с чего бы ей уезжать? Она давно приобщена к деревянной тайне. Не такой она человек, чтобы немедленно бежать, узнав неприятную новость.

– Дай и мне лопату, – попросила Ворошилова. – Я хочу помочь.

– Не надо, – ответил я. – Холодно. Ты замёрзнешь и заболеешь, а мне потом по шее дадут, скажут, что не уследил за дорогой гостьей.

– Слушай, не называй меня так. Ну какая я дорогая гостья?

– Дороже некуда.

– Всё равно не надо. А то у меня будет ощущение, что меня обхаживают.

– Ощущение правильное, – сказал я. – Мне велено тебя обхаживать. Да я и сам этого хочу. Где гостю почёт, там хозяину зачёт.

Ворошилова оглядела меня и спросила:

– А не боишься, что тебя увидят?

– Ну увидят, и что?

– Такой мороз, а ты – в одной рубахе… И у тебя не идёт пар изо рта…

– Это Ростов, – сказал я гордо. – Тут никто ничему не удивляется. И к своим не присматриваются, только к чужим.

– И ко мне – будут?

– Это уж будь уверена.

Она всё-таки продрогла и ушла в дом, а я снова взялся за работу.

Да, пар изо рта не идёт, это верно. И не оседает иней на усах и бороде. И лицо не краснеет от холода. Но чтобы это заметить – нужно иметь специально развитую, натренированную наблюдательность, навык видеть то, чего другие не видят, иначе говоря – прозревать тайное.

Хорошо, что мы её позвали. Правильно сделали.

Пригласить дочь Ворошилова – не я придумал. Мне бы такое и в голову не пришло. Всё решил кто-то другой, гораздо более умный и опытный, кто-то из верхних старшин. Может быть, Никола Можайский. А может, над ним есть другой, ещё более притаённый. Гадать бесполезно, я рядовой истукан ростовской общины, мне ничего не говорят, только ставят перед фактом. Теперь – кидаю снег и понимаю: старшины не зря становятся старшинами. Шире смотрят, больше знают. От этого на душе спокойнее и жить хочется. И в этом нет рабского подчинения хозяину, а только уважение менее знающего к более знающему.

Потом бросил лопату, вернулся в дом и накормил гостью завтраком, так называемым английским: обильно, в горячем жире – яичница, бекон, колбаски, фасоль, немного овощей и много горячего кофе.

Сытно, плотно, остро, в сильный холод – в самый раз.

Всё было заранее подготовлено и продумано. Мне сообщили, какие у девушки предпочтения, не вегетарианка ли, нет ли пищевой аллергии, соблюдает ли посты и тяготеет ли к чёрному хлебу либо к белому.

Бог их знает, молодых, передовых московских художников. Вдруг они питаются лепестками роз или пророщенными зёрнами?

Но Ворошилова не чинясь слупила всё предложенное, горячее и остро пахнущее, и вытерла тарелку хлебной коркой. Я наблюдал за ней – она держалась невозмутимо, как будто вчерашнего разговора вообще не было. Но, правда, не улыбалась больше.

– Ты ж деревянный, – сказала. – Как ты можешь разбираться в еде, если сам не ешь?

– Ну, – ответил я, – люди же разбираются в марсианском климате, хотя сами не бывали на Марсе. Повар из меня, конечно, хреновый. Но сковороду нагреть умею. Вообще, тебе лучше относиться ко мне как к обычному живому. У меня есть душа, значит, я не робот и не гомункул. Да, есть секреты, тайны – но они у всех есть. Мой секрет не в том, что я деревянный, а в том, что я тебе завидую. Я не могу получать удовольствие от еды. Если ты голодна – у тебя плохое настроение, ты раздражена, у тебя нет сил. А поела – сразу повеселела. А мне наслаждение пищей недоступно, я завидую и эту свою зависть тщательно скрываю. Бог создал людей слабыми, но взамен дал им многие наслаждения. А меня Бог создал сильным, но взамен многое и отобрал, а зависть – оставил. Ты, кстати, давай выпей ещё чашку кофе, потому что нам пора ехать. У нас экскурсия.

3

Музей открывался в десять утра. Я возбудил автомобиль, прогрел, и мы за десять минут, без спешки, добрались до центра, до белостенного кремля. Машина за ночь промёрзла и гремела на ледяных перекатах – ехали, как на телеге. Правда, на телегах ездят без музыки, а мы наоборот.

Сегодня это был “Трубный зов”, рок-симфония, записанная сорок лет назад в Советском Союзе. Христианская проповедь средствами самого модного тогда электронного симфо-хард-рока. Ворошилова послушала, удивилась, про группу “Трубный зов” не знала, я с удовольствием просветил. Это, сказал, как “Пинк Флойд” встречает “Иисус Христос – суперстар”, только записано в подвале, классика советского андеграунда. Музыкантов “Зова” потом преследовали и даже посадили в тюрьму, так что они стали уникальными фигурами, своего рода страстотерпцами от рок-музыки, теперь незаслуженно забытыми, – но я помнил, слушал их, а теперь вот и московскую гостью приобщил, тоже хорошее дело; в последние годы существования советского социализма было сочинено неожиданно много хорошей музыки, её до сих пор слушают, и я слушаю, и этот протестный, на коленке записанный подвальный рок и жуткий, стрёмный, избяной сибирский панк-рок вдруг сейчас стали восприниматься как большое явление, как столп в культуре.

Я говорил бы больше – но мы приехали.

Несмотря на ранний час, у входа уже стоял огромный туристический автобус, номера – московские. Двигатель работал, отравляя чадом хрустальный воздух. Приезжие стояли толпой, зычно перекликаясь, фотографируя себя и друг друга.

– Поспешим, – сказал я, – иначе будем толкаться локтями.

Перед входом в кремль осенил себя крестом, поклонился. Проходя пост охраны, вежливо поздоровался.

Были времена, я ходил сюда почти каждый день: когда мы начинали готовить наше дело, Затею. Примелькался, меня запомнили и охранники, и смотрители. За несколько лет вошёл и вышел, может быть, сотню