Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

давно изучены. Кто хотел – тот написал статьи, монографии. Дальнейшие исследования не добавят ничего нового. Музейные карточки давно составлены и введены в единую компьютерную систему. Если теперь подменить подлинные предметы на поддельные – конечно, для науки это будет урон, но не такой уж и большой. Не будет трагедии. Никто не заплачет, никого не уволят. Не будет ни скандала, ни сенсации. Если подделку изготовить из древесного массива того же возраста, то есть примерно триста лет, то обнаружить обман можно будет только при изучении внешнего покрытия скульптуры – левкаса и красок. Но кто будет этим заниматься? На этом направлении не предполагается никаких прорывов. Ещё меньше пострадает собственно музейное дело, потому что рядовые граждане, посетители музеев, никак не смогут отличить подлинную скульптуру от подделки. Это же не “Мона Лиза”, в конце концов. Подменить скульптуры – да, это будет преступление, но ущерб для науки минимальный, а польза для народа истуканов – большая. Ну а государству, к сожалению, всё равно. У нас тысячи ценных экспонатов лежат в музейных запасниках, в неподходящих условиях, гниют, ржавеют, покрываются плесенью, ждут очереди на реставрацию. А есть множество предметов, которые отреставрированы неудачно и испорчены. В России реставраторы получают за свой труд копейки, и среди них есть те, кто плохо знает своё дело. И наконец, существует много бесценных предметов, которые находятся в собственности церкви и вообще никак не изучены и не исследованы наукой. Когда твой отец это всё мне говорил – он стал горячиться, он чуть не бил кулаком по столу… Он переживал. У нас, сказал он, бесценные реликвии лежат по сырым подвалам, и их просто едят мыши. Более того, сказал твой отец, если вдруг случится невероятное, и обман вскроется, и общество узнает, что из неких музеев похищены некие деревянные храмовые изваяния, а вместо них представлены подделки – это пойдёт на пользу науке. Факт привлечёт внимание. Скучные деревяшки станут любопытными, чиновники зашевелятся, Министерство культуры будет вынуждено реагировать. На вашем месте, сказал твой отец, я бы подумал и попробовал. Вы же неуязвимы, не получится – просто уедете куда-нибудь, скроетесь, вас поищут – да и забудут…

Я замолчал. Все три стаканчика были пусты. Песня про вьюгу зашла на пятый круг. Лицо Ворошиловой ничего не выражало.

– Ясно, – сказала она. – В принципе, ничего нового… Папа был не самый законопослушный гражданин. Но ты, – она посмотрела мне в глаза, – должен уяснить одну вещь. Я – не мой отец. Я – не он, я другой человек. Я это не в первый раз говорю. Я говорила это и Можайскому, и ещё другим, но меня как будто не слышат.

– Я услышал.

– Вот и хорошо.

– Извини, если расстроил.

– Ничего, я привыкла.

Мы вышли из подвала; во дворе кремля уже было шумно, день наступил, чуть подтеплило, сизое небо раздалось вширь. Разноцветные туристы гурьбой следовали за женщиной-поводырём, на ней висела электронная приспособа, у губы – микрофон, гарнитура, а на груди, поверх шубы, – громкоговоритель. Туристы внимали рассказу об истории кремля, и сами ледяные стены тоже слушали. Потому что если кто-то говорит про тебя самого, излагает твою историю – тебе никогда не надоедает.

Конечно, про отца Ворошиловой я рассказал не всё. О многом умолчал.

Тогда, двенадцать лет назад, Пётр Георгиевич Ворошилов показался мне твёрдым, жестоким человеком.

Слушать других он умел (все умные люди умеют слушать), но сам предпочитал вещать длинными монологами. Вдобавок его телефон трезвонил каждые десять минут, и Ворошилов, прервав один свой монолог, тут же начинал другой, для невидимого абонента, причём подпускал и матерка, а на меня и Авраамия, сидящих рядом, во плоти, глядел пустыми глазами. Тогда я был достаточно наивным молодым человеком и такое поведение воспринимал как диковину, думал: наверное, в Москве все так делают, особенно большие люди, богатые и влиятельные, князья мира сего.

Один раз поговорить с ним пришла и Анна – но только один раз. Потом сказала, что человек этот, знаменитый искусствовед Ворошилов, – пропащий, заполошенный и взгальный, бесями съедомый, душой наскрозь измаянный и не отмается уже, только если его отчитать, но на отчитку он не пойдёт, не таковский.

Он побывал во всех ростовских храмах и в каждом непременно покупал по две самые большие иконы местночтимых святых. “Одну себе, – объяснял, – другую в подарок”. И просил аккуратно завернуть. Но потом обращался с этими иконами неподобающе, как с сигаретными пачками: бросит на заднее сиденье машины, а сверху сумку с бутылками – грех какой! Но я уж молчал.

Масштаб его был велик, но столь же велика путаница в мыслях и действиях.

И всё же когда он уехал – несколько дней я был сам не свой, я скучал по нему, по его смеху, по вихрю его болезненной алкогольной энергии.

Он, Ворошилов, воплощал народ мне незнакомый, ХХ века, выросший при социализме, отпавший от церкви, а потом снова припавший, всегда полупьяный и всегда чуть циничный, столь же всесильный, сколь и шатающийся. Ворошилов был как бы живым персонажем песен Высоцкого: “ни церковь, ни кабак – ничего не свято”. Ту Россию, для меня старую, я даже и не пытался понять. Зачем? Я был сыном своего времени, таким и сейчас себя вижу.

5

От Кремля на машине две минуты до церкви Толгской иконы Божией Матери – второй пункт моего заранее составленного расписания, но не последний на сегодня.

Можно было бы и пешком дойти – но не по такой лютой стуже.

К церкви Толгской иконы туристов не возят. Тут даже и автобусу развернуться негде. Туристов после трёх часов хождения по музею отпускают в ближайшие торговые ряды, за сувенирами. Где-то в этих рядах продают и мои поделки: браслеты с медными бляшками. Когда-то я имел глупость отдать несколько готовых вещей “на реализацию”, но цену назначил высокую, и товарчик мой так и сгинул. Часть денег вернулась, часть – пропала.

Было время, я думал, что мои браслеты будут иметь успех.

– В эту церковь, – сказал я Ворошиловой, – тебе лучше сходить одной. Я подожду в машине. Там, как войдёшь, с левой стороны лежат мощи моего отначальника. Я сейчас не хочу к ним идти, я не готов. У меня с прародителем свои отношения, сегодня я не буду его беспокоить. А ты иди.

– Свечку поставить? – спросила Ворошилова.

– Как хочешь. Но когда обратно пойдёшь – в притворе, от тебя справа, будет глубокая ниша, и там за стеклом – ещё одна скульптура Христа, сидящего в темнице. Можешь посмотреть. Сделана с исключительным мастерством, лучшая во всём городе. Она подсвечена, там сбоку есть кнопка, нажмёшь – и