Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

до ночи. Но как я есть деревянный, издолбленный, то Господь не даёт мне очистительной слезы. А без слезы какое покаяние? А тебе мы признались не для того, чтоб ты делила с нами наши грехи, не такие мы лиходеи, как ты думаешь… Нам совет твой нужен.

Глаза Ворошиловой округлились.

– Совет? В чём?

Авраамий снова протянул правую руку, показал пест.

– Скажи, красив ли предмет?

Ворошилова ещё больше смешалась, пожала плечами:

– Не знаю… Наверное, да. В какой-то степени.

– А красиво ли нанесены буквы? Речения святого Иоанна Богослова? Гравировка восемнадцатого века, работа мерянского кузнеца?

– Да, красиво.

Авраамий прищурился. От него повеяло воймой.

– А откуда в тебе такая уверенность? С чего ты взяла, что можешь судить, где лепое, а где нелепое?

Ворошилова, однако, не поддалась нажиму.

– Я художник.

Авраамий резким движением убрал пест в карман.

– Вот затем-то мы тебя и позвали. Ты – художник, твои глаза, нервы, сердце и разум подчинены красоте. Ты сходишь в музей раза три, может быть, четыре. Посмотришь на фигуры, что там стоят… – Авраамий обернулся ко мне. – Уже один раз сходили?

Я доложил:

– Сегодня утром.

– Вот, сходишь ещё, – велел Авраамий, снова глядя на Ворошилову. – Потом мы покажем тебе копии тех фигур. Подделки. Те, что мы сами сделали. Они тут, неподалёку… Надёжно спрятаны, до срока. Ты сравнишь подделки и оригиналы. У тебя точный глаз, зрительная память… Ты сравнишь – и скажешь, всё ли мы точно сделали. Может, что-то упустили, может, наши-то копии не так хороши… Мы их делали много лет, специально приглашали резчиков, самых лучших, наших же собратьев… Сделали многие фотографии, и по тем фотографиям изготовили новых. Но теперь нам нужен человек со стороны, со свежим взглядом. Мы на тебя, дорогая, очень надеемся. Тебя позвать сам Бог велел. Дочь Петра Георгиевича, талантливый живописец – как же тебя не позвать? Да мы просто обязаны были…

Авраамий примолк и снова стал оглаживать бороду.

– Профессиональная консультация, – уточнил я. – Если мы где-то недоработали – ты сразу заметишь. Подскажешь – и всё. На этом закончится твоё соучастие. Ни один живой человек знать не будет. Только ты.

На лице гостьи появилось страдальческое выражение, но быстро исчезло.

– Я в долгу, – сказала она. – Перед вашим народом – в долгу. Точнее сказать, перед Николаем… Николой Можайским. И ещё Антип… Он тоже повлиял…

Она смешалась, и Авраамий степенно произнёс:

– Нам про него известно.

Ворошилова говорила глухо, но твёрдо.

– Я получила большую помощь. Я не просила, но мне предложили, и я приняла… И конечно, я в ответ всегда готова… Долги надо отдавать… Но только не так. Только не криминал. Я не буду осматривать ваши подделки и знать про них ничего не хочу!

Она переводила взгляд с меня на Авраамия, смело, открыто смотрела, вся подобралась, лицо покраснело, а руки, наоборот, побелели.

– Я уеду сегодня же.

Авраамий едва не подпрыгнул.

– Здрасьте, пожалуйста! – вскричал он. – Как так “уеду”? Не хочешь помочь – да и на здоровье, и не надо! Но уезжать – ни в коем разе! Уедешь – нас обидишь, да после и пожалеешь! Поживи, погуляй, да на нас не греши, мы ж к тебе – с добром!

– Она боится, – сказал я ему и улыбнулся Ворошиловой. – Ты боишься, что, если останешься, мы будем и дальше тебя уговаривать. Но мы не будем.

– Истинно так! – Авраамий, спрятав теперь пест в карман, поднял правую руку, ладонью от себя. – Богом клянусь, больше о нашем деле – не скажем ни полслова! Побудь хотя бы денька три! Я погоду-то глянул, назавтра уже тепло будет, всего-то минус двадцать, милое дело! Погуляй, подыши!

Он замолчал, мне тоже говорить не хотелось. Уже давно я понял, что гостья наотрез откажется входить в наше воровское предприятие.

И также понял, что уезжать она не хочет.

Уже Ростов начал её в себя вбирать, сулить нечто, чего нигде нет, а тут есть.

Авраамий встал.

– Пора мне, – объявил мирно. – Поговорили, решили, вот и славно. Договора нет – тоже договор. Только ты, дорогая, не уезжай, скучно нам тут, а ты приехала – и вроде весело стало, ты уж нас-то не лишай удовольствия.

Ворошилова ничего не ответила, осталась сидеть за столом, трогая указательным пальцем пустую кофейную чашку. Авраамий прошествовал к двери, шаркая подошвами валенок, облёкся в овчину. Я поспешил за ним, проводить, он улыбнулся мне, сжал губы углами вниз в короткой гримасе разочарования, приобнял меня коротко, исчез.

Спустя минуту за окном взревел двигатель “шишиги” и постепенно истаял.

Мы остались вдвоём. Ворошилова заметно расслабилась. Я хотел спросить, что она думает про брата, но воздержался. Захочет – сама скажет.

– Запах странный, – сказала она.

– Дёготь, – ответил я. – Авраамий гонит дёготь из бересты по старой технологии. Даже мыло делает и продаёт. “Бойцовский клуб” смотрела?

– Конечно.

– Ну вот. Мой брат варит лучшее в области дегтярное мыло. Но не ради денег, это его забава. Его отначальник жил в первые десятилетия крещения Руси и много горя хлебнул. А святой Леонтий, мощи которого ты видела в нашем кремле, был его друг. А князь Владимир Мономах, в молодости правивший нашим городом, был его товарищ. И мне бы хотелось, чтобы ты с ним, с моим братом, ещё встретилась и поговорила. Тебе будет интересно.

– Интересно, – сказала Ворошилова. – Только голова болит.

– А это, – ответил я, радуясь возможности проявить силу разума, – известный казус! Я называю его “передоз православия”. Поражает исключительно туристов. Но ты – не турист. И ты им не станешь. Сходила в храм, сходила в музей – теперь отдохни, выспись, а завтра уже никуда не ходи, только гуляй вдоль берега. А на третий день можешь ещё куда-нибудь сходить, но можно и не ходить, никто тебя не подгоняет. В нашем озере вода особенная, одновременно и течёт, и стоит; так же и время у нас – и движется, и не движется. И тебе надо хорошо питаться, потому что организм пребывает в стрессе. И, главное, не думай ни о чём, потому что первые мысли всегда поверхностные, надо их отринуть и ждать других, последующих, более зрелых.

Гостья не ответила.

За окнами уже начинало темнеть, я включил свет, и всё сразу изменилось, как будто и не приходил никакой Авраамий в дегтярной вони, в галстуке и чудовищных валенках. Как будто не было нервной дискуссии о грабежах церквей и музеев. Электрический свет всё преображает, обкрадывает восприятие.

Тянулось молчание.

Я вышел в прихожую, веником смёл снег, давеча занесённый братом. Из-под двери тянуло сквозняком – надо бы обточить порог топором и набить новую полосу войлока вместо прежней, сгнившей, но неохота. Да и нет смысла подновлять дом: когда Затея будет реализована,