Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Упавшее, дерево кажется огромным.

При падении надо далеко отскочить: нижний конец – обрез – может сыграть в сторону и ударить по ногам или в грудь, так что ни один резчик потом не починит.

Когда упало, дерево не сразу успокаивается, колеблется, нужно подождать немного. Снег с ветвей вздымается облаком и медленно потом садится.

Света сразу становится вдвое больше: наверху, в кронах, в шатре, возникает большая дыра, чистое небо, утреннее, свежее.

Но медлить нельзя, время дорого. Дневной урок – пять деревьев.

Авраамий начинает сносить пилой сучья, а я занимаюсь стволом. Глаз давно намётан, чурбаки все одинаковой длины. Летят опилки, ярко-жёлтые, как золото.

Когда уработана примерно половина ствола – глушим пилы и немного отдыхаем. Физически мы не устали, но рёв механизмов надоедает, как и вонь бензинового выхлопа, оскорбительная в чистейшей чаще.

– Вот так и мы, – говорит Авраамий, – живём себе поживаем, а потом кто-то приходит – и нас срубает под корень. А мы их не видим и ничего-то про них не знаем. Так же как белая берёзка не видит нас и не знает. Она не может знать, у неё нет такого органа, чтобы знать. Потом нас пилят, дрова из нас делают – а мы думаем, что умерли.

– Эта ересь известная, – говорю я. – В Писании не сказано, что есть кто-то меж Богом и человеком.

Авраамий медлит; горячую бензопилу опустил себе под ноги и произносит:

– Если меж деревом и Богом есть человек, стало быть, и меж человеком и Богом есть кто-то, для кого человек – такое же дерево. Но это не я сообразил, – поправляется он, – это мне один учёный человек говорил, давно…

Вместе берёмся за обрезок ствола: дерево надо перевернуть и добраться до нижних сучьев, погружённых в рыхлый снег.

С сучьями возни очень много. Надо вдвоём: один держит сук, натягивая поперёк ствола, а второй режет пилой.

А ещё больше возни с ветками, но до них дело дойдёт позже.

Наконец весь ствол попилен, теперь чурбаки относим в машину. Они кажутся тяжёлыми, будто свинец. Но вся тяжесть в них от воды. Расколотые и высохшие – потеряют в весе вдвое. Но это тоже будет потом.

С сырых чурбаков, уже отвезённых на нашу базу, брат снимет бересту и выкурит из неё дёготь идеального качества.

Сучья, что потолще, тоже пойдут в огонь в наших собственных печах.

Как сапожник ходит без сапог, так и дровосек живёт без хороших дров: поленья все продаёт, а сам топит свой дом сучьями.

Час прошёл – вот и нет дерева, на месте падения – вытоптанная в сугробах поляна, и на ней через равные промежутки – кучи ярких свежих опилок.

Всего лишь одно дерево снесли – а весь лес вокруг немедленно изменился: теперь мы не в полумраке. Весной тут земля станет сухой, если был мох – он вымрет, начнёт вылезать подлесок. Берёзы помоложе – те, что росли в тени своей высокой сестры, – получат удвоенную порцию солнца, их кроны раздадутся вширь.

Веток много. Для начала мы их вместе собрали, вышла гора в наш рост. Оставлять в лесу ветки нельзя: через них не прорастут новые берёзы. Ветки надо либо вывозить, либо на месте пережигать. Но разводить костёр – будет дым, и нас могут заметить. Да и долго выйдет пережигать сырые ветки.

Остаётся ещё один вариант, хлопотный, но самый верный. Мы оставим ветки, собранные в кучи, до конца весны. В начале мая, когда высохнут лесные просёлки, однажды ночью Авраамий вернётся сюда, прихватив две канистры солярки, – и понемногу пережжёт все ветки в золу. Ночью дыма не видно.

Наш лесоповал – как положено от века, безотходный. С каждого лесного кострища Авраамий привозит четыре ведра превосходной золы, ею хорошо убивать сорняки, а зимой можно посыпать дороги вместо песка и соли, потому что зола и есть минеральная соль, остаток от остатка сгоревшей древесной плоти.

Уже двадцать лет, как я понял изнурительное ремесло вальщика. И всё же каждый раз, когда падает дерево с пронзительным смертным криком – у меня болит грудь. Повалил – и проделал дыру в живом месиве. Был мощный столп в тридцать метров, а осталось – два ведра золы, три ведра опилок и малый прибыток. Так же и человек: после его ухода остаётся дыра, и в ней вымахивает юный подлесок.

За один заезд мы валим пять деревьев. Одна и та же последовательность действий повторяется пять раз. На всё про всё уходит семь часов, с пяти утра до полудня. Телом не устали, но дух истощается. Кузов машины загружен полностью. После целого дня работы мы с Авраамием с ног до головы в снегу и опилках, в кусках мокрой коры, в обрывках мха и лишайников. У нас приготовлен специальный веник, мы кое-как отчищаем друг друга, но в кабину лезем всё равно грязные до жути. Кабину потом придётся отдельно приводить в порядок. У брата борода вся в опилках и коре, словно у лешего. Ему приходится вычёсывать бороду гребнем. На это уходит время.

Выезжаем из леса, а дальше – по второстепенным дорогам, небыстро. В кузове – незаконный груз, если полиция остановит – будут проблемы. Но в полдень рабочего дня полиции на местных дорогах нет: во-первых, очень холодно, а во-вторых, вся полиция стоит на федеральной трассе. Трасса считается опасной: там люди гибнут часто. Недавно рядом с Ростовом разбился насмерть знаменитый артист Пускепалис, ехавший из Ярославля в Москву.

В-третьих, у Авраамия в полиции есть свой человек, а у человека – загородный дом, и туда раз в год мы привозим пять кубов лучшего товара.

В-четвёртых, мы поставляем дрова и в наши монастыри, а монастырей – три, и кому надо – все знают, что Абрам Иванович Владимиров занимается монастырскими дровами и трогать его нежелательно.

“Шишига” идёт тяжело, двигатель звенит, сильно нагрелся, и в кабине едва не жарко, и запах не очень приятный: движок старый, где-то подтекает масло.

Как обычно, после длинного рабочего дня на душе спокойно, весь мир вокруг кажется устроенным правильно и понятно. Хорошо поработал – начинаешь себя больше уважать. Оттого бездельники, даже молодые и красивые, даже гордящиеся собой, всегда кажутся жалкими.

– Когда начнём Затею-то, – произносит Авраамий громко, – надо с собой много денег взять. Тысяч пятьдесят или сто, наличными. Мало ли что случится. К примеру, в аварию попадём. Ты напомни мне потом-то, если забуду.

– У меня столько нет, – отвечаю я.

– У меня есть, – сухо говорит Авраамий.

Мы молчим.

Деньги у