Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Сморгнёшь – исчезнет, уйдёт в воду. То ли он есть, то ли помстился.

Так возникла популярная сказка о граде Китеже: её придумали путешественники, словены, прибывавшие с севера, из Новгорода, тысячу лет назад.

Войдя в озеро на челнах, они после многих дней пути – на вёслах или под парусом – вдруг видели по правую от себя руку город, словно поднявшийся из воды, на плоском берегу. А набегут тучи, дождь пойдёт – как будто и нет города, поднялся, показался – и сгинул, опустился на дно.

Сто метров над уровнем моря. Не так уж и низко: Москва стоит всего на двести метров выше уровня, а Владимир, Тверь и Ярославль – на сто с лишним метров. А Новгород – ещё ниже Ростова. Но ощущение низины, дна, погружения есть только в Ростове, потому что Владимир, Тверь и Москва стоят на холмах, а у нас нет холмов. И вся ростовская жизнь опирается на чувство низа, дна, заглубления.

Чаша озера заполнена илом. До сих пор никто не знает, сколь глубок слой чёрно-зелёного реликтового ила, никто не зашёл так глубоко, чтоб достать до тверди. Может, тут у нас тверди и нет, а есть пропасть, которой миллион лет.

Древний ледник полз медленно и долго, царапая землю нижним краем, увлекая за собой, с юга на север, бактерии, микроорганизмы, личинки, семена растений, и так это всё осталось густым бульоном именно в нашей чаше, тысячу раз издохло, перегнило, забродило, но многое выжило.

Бог знает, может, завтра из ила вылезет нечто, уснувшее во времена князя Владимира Мономаха, а проснувшееся – вчера.

Озеро главенствует над всем. Озеро старше всех православных храмов, озеро старше племени меря.

Реликтовый озёрный ил бесконечно перебраживает, выделяя газы, и над озером возникает купол, своя атмосфера: чуть больше сероводорода и азота, чуть меньше кислорода; изменения – доли процента, но люди и животные чувствуют, привыкают и меняются. Не становятся ни хуже, ни лучше, а просто немного другими, отдельными.

Остановились, огляделись.

И я, повинуясь порыву, прочитал на память:

Поднимается из воды

город Китеж.

Ты попробуй тут поживи —

и увидишь.

Все мы тоже тут – из воды

и из ила.

Не боимся мы ни беды,

ни могилы.

Может, снега нам поддадут,

Может, грязи.

Может, лошади убегут

С коновязи.

Может, в тину мы перейдём,

захлебнёмся.

Может, сгинем, совсем помрём —

но вернёмся.

Последние фразы пытался унести ветер.

– Это ты сочинил? – спросила Ворошилова.

– Нет, конечно, – соврал я. – Один живой человек. Есть версия, что Китеж утонул здесь, в нашем озере. По другой версии – в озере Светлояр, под Нижним Новгородом. Легенда, – добавил я и замолчал.

Молчала и моя спутница.

Ветер усилился.

Мимо нас промчался с рёвом рыбак на гусеничной “собаке”, я стал махать ему рукой. Он остановился, не заглушив шумный двигатель.

Я подбежал.

Рыбак как рыбак, таких у нас полгорода: запакованный в две толстые куртки, шапка на лоб, мощные рукавицы, физиономия до того обветрена и огрубела, что выражения лица понять невозможно. Красный кирпич подбородка, синий нос. Весь покрыт снежной пылью.

– А не прокатишь девушку? – крикнул я ему в ухо. – Гостья из Москвы, первый раз в Ростове! Я денег дам!

Мужик повернул лицо, посмотрел на Ворошилову. Бесцветные узкие глаза полыхнули жёлто-оранжевым, как будто мелкие угольки прыгнули из печного пылания. Улыбнулся во весь рот, снисходительно и азартно, показав жёлтые, янтарные зубы.

– Не, – ответил он, – ты чего? Не буду! Она задубеет через минуту! Одеваться надо теплее! Подхватит воспаление лёгких – вот будет вам катание!

Крутанул газ, “собака” взревела и рванула.

Я вернулся к Ворошиловой.

– Попросил тебя прокатить, – объяснил. – Не получилось.

Гостья кивнула.

Рыбак стремительно удалялся, взвивая сизые вихри.

– Ты хороший парень, – сказала Ворошилова. – Почему ты связался с криминалом? Откуда в тебе это? Ограбить музей – это отвратительно.

– Ну, – сказал я, – начать с того, что меня тоже украли из музея. Точнее, из запасника. Я был сильно повреждён, меня потом долго реставрировали. Мой народ, мои братья сделали меня живым, теперь я хожу, наслаждаюсь жизнью, вот – стихи тебе читаю… А если бы меня не украли – я так и стоял бы в темноте, в сыром углу, и пялился в никуда… И не было бы у меня ни брата, ни сестры. Они вывели меня на свет и сделали счастливым. А счастье – оно ведь прямо связано с благодарностью, потому что если ты счастлив – ты начинаешь искать источник счастья и понимаешь, что счастье не само собой пришло – его тебе подарили, дали просто так: на, держи, кайфуй, чувак, наслаждайся! И когда я так думаю – я понимаю, что должен отблагодарить. И даже не должен, потому что “благодарность” и “долг” – всё-таки разные понятия. Я не должен благодарить, но я – хочу. Мне дали жизнь – значит, и я дам жизнь другим, таким же. И это не долг, это благодарность. Для тебя это криминал, уголовщина, музейная кража, а для меня – благодарность.

– Понимаю, – сказала Ворошилова.

– Хорошо, что понимаешь. Но ещё лучше, чтоб поняла до конца. Это было только начало, потом я стал дальше думать, книги читать – и понял, что всякий народ хочет собраться. И не только собраться, но и пересчитаться. Сколько нас всего? А сколько среди нас учёных? А воинов? А сколько, допустим, бесполезных дураков? Вот есть народ: деревяшки. Буратины, иначе не скажешь. Вроде бы сильные, на самом деле – какие-то мутные сектанты. Хрен поймёшь. Но не так уж и мало нас, между прочим. Нас, истуканов, может быть до ста тысяч. Для сравнения, всем известный малый народ чукчей – не более двадцати тысяч человек. Коренной малый народ ненцев – около пятидесяти тысяч. Они хранят свою идентичность, историческую память. Но мы, деревянные, чем хуже? Мы тоже должны хранить свою идентичность! Самосознание начинается с определения масштаба, исчисления количества. Попросту говоря, прежде чем на что-то претендовать – надо пересчитаться. Если нас, истуканов, десять тысяч – это одна сила, а если сто тысяч – совсем другая сила. Вот и вся наша логика. Народ, допустим, малый, но сильный, вот и надо оценить эту силу и понять, на что мы можем рассчитывать…

Хотел я сказать ещё очень многое, но примолк.

Бывает, имеешь при себе мысли и идеи выношенные, сформированные, но, когда начнёшь излагать их – вдруг кажется, что они скучны, или сложны, или, наоборот, примитивны.

Высказанное – звучит иначе, чем вымечтанное и проговорённое