Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Ворошилова засмеялась коротко.

– Так ты, получается, деревянный националист!

– Называй, как хочешь. Мой национализм – мирный, тихий, я кровь проливать не собираюсь. Максимум, что могу, – обворовать музей.

Я примолк и задумался. Меня впервые назвали националистом.

Нет такой национальности – деревянные люди, истуканы. Нет такой этнической общности, нет отдельного языка или наречия, нет отдельной территории обитания. Племя – не племя, кунштюк природы. Продукты старой религиозной культуры.

Ворошилова тем временем смотрела то на меня, то на златоглавый кремль.

– Я поняла, – сказала она, – что тебя бесполезно отговаривать.

– От чего?

– От кражи из музея.

– Отговори ветер, чтоб не дул.

Про ветер я не зря сказал, ветер потянул сильнее; надо было уходить со льда.

Сам-то я неудобств не ощущал, но моя живая спутница явно прозябла и, более того, странно поскучнела, какая-то проблема возникла, но я не стал спрашивать. Мало ли, вдруг захотела в туалет.

Мы зашагали обратно.

А возле моей калитки прохаживался – воротник поднят – Авраамий, сутулый и даже перекошенный, и от его необычно сбитой набок фигуры веяло тревогой. И одет он был в старую телогрейку, а на голове – кроличий треух, вытертый долыса, на какой помойке он его откопал – не знаю; никогда прежде не видел на нём ни этой убитой позорной телогрейки, ни глупейшей шапки; борода торчала вперёд неопрятным клином; он выглядел как спившийся Дед Мороз.

Он поздоровался с гостьей, но не как вчера, а коротко и даже сухо, сделал мне знак; мы отошли в сторону.

– Переоденься, – отрывисто сказал мой брат, – и поедем. Дело важное.

10

Я завёл машину, Авраамий в это время открыл ворота.

Ворошилова ушла в дом, ни о чём не спрашивая. Отомкнула дверь ключом, вчера от меня полученным. Поняла, что опять произошло нечто, её прямо не касающееся, какое-то событие в нашей тайной деревянной вселенной, куда ей, живой женщине, хода нет и не будет, пусть она и союзник.

Авраамий сел рядом со мной и скомандовал:

– В Пустынь давай, заберём Анну.

Выехав со двора, я остановился – надо было закрыть ворота. Но Авраамий вдруг нервно велел:

– Езжай, езжай!

– Ворота ж надо закрыть, – сказал я.

– Да бог с ними! Давай рули, время идёт!

Он был озабочен, говорил отрывисто.

Я поддал газу.

– Чтоб ты понял, – сказал Авраамий, – ворота-то иногда надо оставлять нараспашку. Пусть люди ходят мимо, да и заглядывают. Пусть видят, что во дворе у тебя всё как у других, ничего интересного. Такой же сарай, такой же огород.

– У меня нет огорода.

– Вот и плохо! – сварливо сказал Авраамий. – Заведи грядки, посади лук! Чтоб было как у всех! Нельзя отличаться!

Его нехорошее возбуждение передалось и мне.

– Да ладно, – ответил я. – Ты вон ходишь с медным кастетом да ещё одеваешься как старый сморчок. Сразу видно, что чудной. А меня маскировке учишь. Пиджак себе хотя бы купи нормальный. А про валенки я вообще молчу.

Авраамий помедлил и признался:

– Это всё с умыслом. Сегодня я провинциальный дурак, валенки воняют и борода нечёсана. Пусть меня таким запомнят.

– Кто запомнит? – спросил я. – Что вообще происходит?

После утреней прогулки с московской девушкой, после чтения стихов, после сложной беседы я был размягчён, умиротворён, почти счастлив. Нет, не почти – полностью счастлив. Мне подарили мой собственный портрет. Со мной разговаривали – обо мне. Мы любовались сиянием золотых куполов. Мне задавали умные вопросы. Я отвечал, тоже умно. Всё было сладко, волшебно, интеллектуально. Важные темы, изощрённо, круто, шикарно. И вдруг – прибегает завёрнутый в дранину брат, едва не в панике. Возвращает меня в реальность.

– Плохие ребята, – сказал Авраамий. – Приехали по нашу душу.

– Менты?

– Нет, свои. Деревянные. Только поганцы, язычники. Я тебе про них рассказывал.

– И чего хотят?

– Не знаю. Но – серьёзные. Машина за сто тыщ долларов. И засели в лучшем отеле, в самом дорогом номере. И у них есть мой телефон и адрес. И они забили нам стрелку.

Я подумал и сказал:

– У меня лопата в багажнике есть. Только я драться не умею.

– Ещё научишься, – сказал Авраамий ровным тоном.

Насчёт лопаты я слегка преувеличил: да, возил с собой, но маленькую, сапёрную, отгребать снег или грязь, если застряну. А что её можно использовать как оружие, я даже и не думал.

На просёлок к Вепревой Пустыни заезжать не пришлось: Анна ждала нас на повороте, у обочины. И от неё тоже веяло тревогой, даже на расстоянии.

Оделась она не лучше, чем Авраамий: пуховый платок, нещадно поеденный молью, и бесформенное пальтецо неизвестно каких времён, может, хрущёвских.

Я решил разрядить обстановку и, когда Анна устроилась позади меня и захлопнула дверь, пошутил:

– Ты вот в машину залезла, а снег с сапог не сбила. Меня ругаешь, а сама не делаешь.

Анна тяжело вздохнула и ответила неожиданно мирно, совсем мне незнакомым голосом, елейным:

– Ну что ж поделать – забыла. Пожилой человек. В моём возрасте некоторые вообще ничего не помнят… И себя тоже…

И опять вздохнула.

А я сообразил, догадался, обожгло мозг: она, наша непробиваемая Анна Дмитриевна, твердейшая и старейшая, – она тоже в образе, напустила на себя вид безопасной старушки, божьего одуванчика, рассыпающего вокруг себя жалкую труху физического распада.

Всё – маскарад, понял я. И глупый заячий треух Авраамия, и его ватник, и вздохи Анны, как будто собравшейся отбыть в богадельню.

И я тогда, на обратном пути из Вепревой Пустыни в город, по-настоящему испугался.

Потому что мои старшие собратья, мудрые и опытные деревянные чудища, видавшие такое, что я не мог представить в самых кошмарных фантазиях, – они не только напряглись и сосредоточились, но и специально нарядились.

Их жалкие одежонки на самом деле были боевыми доспехами. И мы ехали биться, воевать. И моя сапёрная лопатка в предстоящей битве с неизвестным и непонятным врагом не имела никакой ценности.

11

Отель “Хоромы” считался лучшим в городе. И он всегда казался мне материальным воплощением знаменитого хиппанского гимна “Отель «Калифорния»” (хотя сам я никогда не был в Калифорнии и вряд ли побываю): двухэтажный, вполне приятный глазу длинный дом с огромными окнами, в двадцати шагах от берега озера, летом тут чайки кричат и лежат на берегу вытащенные из воды, днищами кверху, рыбацкие лодки, и повсюду разлито благодатное ощущение конца пути: всё, добрался. Успокойся, друг, дальше ехать некуда. Калифорния, Ростов – всё упирается в берег, в большую воду. Конец пути.

Мои волосы развевает холодный ветер… и я подумал: это либо небеса, либо ад… замечательное местечко, прекрасный сюрприз… здесь мы просто заключённые, по собственной воле… Предъявите своё алиби…

Сейчас,