Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Выступление показалось мне веским, я смутился. На столь мощный аргумент надо было выдвинуть свой, столь же мощный, но я его не изыскал. Мара, внимательно наблюдавшая за мной, сказала ласково:

– Мы ещё поговорим, Иван. Ты же Волосатый, а в волосах – вся сила, сам знаешь. Волосы человека охраняют, как меховая шкура охраняет зверя. Больше тебе скажу, если б ты не был Волосатый, мы бы к тебе и не пришли. Ты сказал, что это шантаж, – Мара усмехнулась, – а мне всё равно, две тысячи лет назад такого слова вообще не было. А те слова, что были, звучали иначе. Были “жилы” и “желания”, что одно и то же, были “воры” и “враги”, что тоже едина суть. Много всего было, но люди забыли, потому что забыть проще, чем помнить, а люди хотят как проще… – Мара развела в стороны длинные красивые руки. – Потом всё перепуталось, и уж теперь никто не помнит, что “враги” и “варежки” – одного корня слова… Ты поправь свои мысли, Ванечка. Я рада, что нас свела судьба, от тебя хороший запах… И ты свою долю ещё не взял, потом возьмёшь.

Тут Анна перехватила инициативу и сделала полшага вперёд.

– Всё сказала? – спросила она Мару.

Та пожала плечами:

– Наверно.

– Тогда мы уходим.

Авраамий немедленно встал.

– Ответ будет потом, – объявила Анна.

– Разумеется, – благосклонно сказала Мара. – Подумайте, время есть. Мы тут ещё поживём, нам тут нравится…

– Скоро разонравится, – пообещала Анна.

– Эй, арбуй! – позвала Мара, глядя на Авраамия. – Может, вечером придёшь? Погуляем по льду.

Авраамий обернулся, выхватил из кармана правую руку с медным своим пестом, вытянул.

– Бог сокрушит тебя! – выкрикнул он. – Все поганые идолы пали, так и ты падёшь!

Мара расхохоталась так, что у меня заложило уши.

– Боишься, борода! – сказала она с торжеством и ядом. – Не ходи на озеро! Тебя пожрёт большая щука!

Авраамий, сотрясаясь от гнева, размашисто перекрестил воздух и едва не бегом бросился вон.

Я впервые видел его таким.

Вдруг девочка тоже закричала.

– Есть! Есть!

Повернула ко всем сияющее лицо, глаза горели, в поднятой руке – телефон, ярко мерцающий экранчик.

– Я в топе! – объявила с восторгом. – Тридцать тысяч подписчиков!

На том мы ушли.

Авраамий сам сел за руль, мне велел упасть на заднее сиденье.

Из ресторана изливалась неприятная, дурно слепленная музыка; окна мерцали розовым и голубым. Там танцевали, праздновали, и мне показалось, что я слышу хлопки открываемых бутылок шампанского.

В песне про Калифорнию тоже упоминается розовое шампанское.

Мир не стал враждебным – но стал липким и жирным, даже смердящим, как будто все умерли и сгнили и теперь я должен был перешагивать через трупы.

Может, так жил мой праотец, святой Иоанн Милостивый, во времена мора, глада, порухи, великого бедования, когда казалось, что выхода нет.

Ветер с озера ещё усилился, начиналась метель.

Анна села вперёд.

Медленно, очень медленно поехали из города; я полулежал сзади.

Тоже необычно, странно, когда оказываешься в собственном автомобиле, но на тесном заднем диванчике, хотя привык – впереди, в кресле пилота.

Со мной они не говорили, не трогали меня – только меж собой.

– У неё здесь силы нет, – говорил Авраамий горячась. – Она словенская идолица, а тут – мерянская земля. Тут ихний дух, а не ейный.

– Да ты не понял, что ли? – отвечала Анна, тоже возбуждённо. – Она просто морок наводит, тварь сушёная! И она твоего песта боится, я по глазам видела! Ты ж сам понял, она нахрапом берёт, напрыгнет – и обвивается как змея! Гадючье семя, жабий вымес! А теперь – зима, она – не в силе, самое время ей дать отпор. Да, умеет нагонять бесовское наваждение, ну так и мы не дураки…

– Отпора мало, – возражал Авраамий, – надо ещё напугать. А как её напугать, ей две тыщи лет, наши пугалки-то ей – как с гуся вода…

– А ты зря так думаешь. Чем наглей незваный гость – тем он больше боится. Самый борзый – он, значит, и самый напуганный…

– И ещё девчонка эта… Зачем она её притащила?

– Бесполезно гадать. Пусть, вон, Можайский гадает, раз он такой умный. И заодно пусть стукача поищет среди своих… Развёл там у себя дипломатию с демократией, а нам тут расхлёбывать…

– И про щуку ведь тоже знает, сволочь…

Анна вздохнула тяжело, с длинным скрипом деревянного горла.

– Да ладно тебе, старый. Все про тебя всё знают. И как твой отначальник идола разбил, и какое ему потом было мщение. И про меня знают. Хорошо, что у нас мальчишка есть, про него пока никто не знает, и то нам на руку…

Я стал злиться. Не оттого, что они говорили обо мне так, будто я не сидел в метре за их спинами. И даже не оттого, что явно не собирались ничего мне объяснять. Раздражала манера Авраамия управлять моей машиной: слишком резко тормозил и рулём добавлял где не надо, – старый, что с него взять; раздражала необходимость ёрзать на заднем сиденье, пытаясь уместить колени; раздражало, что мы второй раз на дню едем в Пустынь, за тридцать километров; раздражало, что меня сегодня впервые в жизни назвали Ванечкой (что за Ванечка такой, может, ему в придачу Манечку?); раздражала внезапно нагрянувшая непогода, сегодня опять навалит – завтра снова махать лопатой, тут вам не Калифорния, и хиппи у нас тут особенные, снежные.

Так мы, в лихорадочном горячеве, в хлопотной обрывистой дискуссии, шедшей мимо меня, доехали до Анны в её Пустынь; я сидел на заднем сиденье и бесился от того, что старший брат управлял моей машиной неправильно; бесился от того, что не всё понимал; от того, что план действий был порушен; и вот докатились до ворот, и Анна, молча и вроде бы спокойно, вышла, поправляя сбившийся платок, и направилась к калитке, ничего мне не сказав, даже не взглянув на меня. Авраамий остался за рулём, движок работал, дворники соскребали с лобовика белое пуржило. Тут уже я психанул в открытую, выскочил на мороз, сам себя не помня. По мне ударило колючее, летящее вдоль земли.

– Подожди! – крикнул Анне. – Ты чего? Вот так уйдёшь, что ли?

Обернулась.

– А как надо уйти?

Выбрался и Авраамий, машину оставил с работающим мотором и горящими фарами, в широком пятне света виден был забор и калитка, как будто стена меж двумя мирами: уйдёшь на ту сторону – не воротишься.

Тут стало понятно, что оба они ждали моего взрыва. Я почувствовал это, хотя в темноте, в сизой