Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

и ударил посохом точно в трещину, и чурбан развалился… И труха изнутри взвилась… И всё дело-то было ночью, никто не видел, только два мерянских арбуя, хранители капища, один старый, другой молодой, его ученик. Когда чурбан распался – со старым арбуем случился удар. Инсульт, по-нынешнему говоря. Всю рожу ему перекосило, и руки не повиновались. Остался другой, молодой арбуй, и он-то потом и раззвонил на весь город, что Авраамий одним ударом убил старого бога. С утра прибежал народ, ростовские елыманы, глядят – так и есть. А пока молодой арбуй бегал по городу и созывал народ – костёр перед чурбаном на капище потух, потому что старый не мог двигать руками и поддерживать огонь. Когда люди пришли – они увидели, что чурбан распался, священный пламень исчах, а возле кострища сидит старый арбуй, слова сказать не может, руки трясутся и вдобавок обделался по-большому… Весь в говне был, проще говоря. Авраамий, когда разбил идола посохом, сообразил, что главное не в том, что он расколол чурбан, а в том, что он заимел священный посох. То есть главное чудо было в обретении оружия, а не в сокрушении поганого идола. Авраамий, как чурбана разбил, сразу ушёл к себе домой, заложил дверь на засов, священный пест схватил в правую руку и предался молитве, а народ округ его дома собрался и ждал, пока он выйдет. А он не выходил две недели. А когда вышел – увидел, что народ у его порога требы сложил, принесли кто чего: кто хлеб, кто луковицу, кто куну. И с Авраамием случился приступ гнева, вот как с тобой теперь… Он все подношения ногами распинал, а людей бил медным пестом по головам и плечам. А люди поняли, что так и должно быть, и разошлись мирно, все побитые. А тот молодой арбуй, который всё видел и созвал людей, – потом пропал. Говорили, что в озере утопился и его съели щуки. Капище, где стоял расколотый поганый бог, пришло в запустение, туда никто уже не ходил. Потом – года два прошло или три – была засуха и большой пожар, для тех времён обычное дело. Половина города выгорела, и капище тож. В огне погиб старый арбуй, которого хватил удар. Даже костей его не нашли. А после пожара – что делать? Надо ждать год, пока осядет гарь, пока дожди промоют пепелища. Был тогда у нас в городе и князь, но он занимался своими делами, укреплял дом, собирал княжий выход и отправлял отцу, по большому счёту мы тогда и жили-то без князя, Ростов был город хоть и крепкий, но в стороне от торгового пути… Меж князей пря шла за Смоленск, стоявший при начале Днепра, а потом за Ярославль, стоящий на Волге. Через реки двигалась торговля, а Ростов-то наш был сбоку. Князей наших мы видели редко, а если приезжали – они в нашу-то жизнь не вникали. Не все были такие умные, как Мономах Владимир Всеволодович… А Авраамий… Он ходил потом в лес и пытался священным посохом разбивать деревья и камни, но ничего-то у него не вышло, потому что посох так не действует. Он сокрушает только настоящих врагов. Так оно и есть. Через пятьсот лет приехал к нам в Ростов царь Иван Васильевич Грозный и забрал себе посох Авраамия, присвоил, и пошёл с этим посохом воевать Казань, и приказал пронести посох перед войском – и так-то взяли Казань. А посох-то царь Иван Васильевич не вернул, себе оставил, а надо было вернуть… А в честь взятия Казани повелел построить два храма. Один в Москве, на Красной площади, который собор Василия-то Блаженного, а второй – у нас в Ростове, Богоявленский собор. А что царь посох обратно не вернул – за то дорого заплатил, сына своего царевича Ивана убил тем посохом, тоже, между прочим, в приступе гнева. Многие, правда, спорят, что не убивал он сына, а если и убил – тот ли был посох или не тот, но я-то знаю, что тот самый. Да и любому понятно. Ведь если у тебя есть священный посох, обретённый от самого апостола, то зачем его на другой-то менять? Но и на том история не закончилась, потому что ещё через триста лет художник Репин написал знаменитую картину “Иван Грозный и сын его Иван”, про то, как царь своего сына посохом прибил насмерть. И тот посох на картине тоже изображён, так сказать, частью сюжета… Показали картину императору Александру Александровичу, Третьему, а он сказал: не надо людям такое видеть – и запретил выставлять картину. Но потом императора уговорили, и напрасно, он как в воду глядел. Однажды пришёл в Третьяковскую галерею сумасшедший человек, закричал: “Хватит крови” – и ножом-то взял да изрезал всю картину. Хранитель галереи от расстройства покончил с собой, не мог себе простить, что недоглядел, и бросился под поезд, грех взял… А через сто лет ещё один такой же безумец пришёл и снова испортил картину. А вот если бы царь Иван Васильевич вернул посох Авраамия туда, где взял, то есть к нам, в Ростов, – может, ничего бы и не было, ни убийства сына, ни прочей жути, ни картины страшной, ни побиения картины… Вот такая вот история-то, а вывод понятный: если человек поддаётся гневу и совершает грех, то след-то от этого греха остаётся надолго, на многие столетия. То есть ты можешь согрешить сегодня и ответить за свой грех тоже сегодня, но след твоего греха пойдёт далеко в будущее и переложится на внуков и правнуков…

Тут я сообразил, что весь рассказ Авраамия был предназначен не для утоления моего любопытства, и даже не в назидание – а чтоб я успокоился. И вроде бы удалось.

Но когда доехали и распрощались и я вошёл в собственный дом – накрыло снова.

Всё вокруг выглядело гадким, жалким, утратившим истинный размер, а хуже того – ненастоящим. Как будто вернулся не в дом, но в картонный макет дома, в масштабе, допустим, один к трём, да и сам тоже в три раза умалился в размерах, и теперь маленький, беззащитный ходил из угла в угол, рискуя провалиться сквозь бумажный пол в дурные тартарары.

Рассудком понимал: такова реакция на внешнюю угрозу. Её ещё вечера не было. Её вообще никогда не было. Безопасный мир улыбался, шутил и подмигивал. Мир любил меня, а я его.

И что же ты, хиппан Иван, думал, что так будет всегда?

Однако голос разума звучал не слишком уверенно, тело не слушалось, руки дрожали.

Вот оно, значит, как бывает. Добро пожаловать в реальность. Туда, где есть тот,