Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Времени было – почти полночь, со второго этажа не доносилось ни звука; гостья, наверное, спала. Ну и хорошо: нельзя, чтоб она видела меня таким напуганным.

Полез в интернет. Страх страхом, но надо же узнать, с кем и с чем имею дело.

13

Мои знания о славянском язычестве были фрагментарными и бессистемными. Как человек, желавший принадлежать к культуре хиппи, я гораздо больше интереса проявлял к индуистским богам, нежели к славянским.

У всех хиппанов так.

Хиппаны – они в основном про Кришну, про индуизм и экуменизм, про эру Водолея.

Ну, я кое-как знал. Что Перун – верховный бог, наподобие скандинавского Одина, а Велес – бог плодородия. А Мокошь – соответственно, богиня. Покровительница матерей, очагов домашних, любви жены к мужу. Но далее начиналась путаница.

Наставники мои, Авраамий и Анна, что-то рассказывали, но мало и неохотно. Анна говорила, что у язычников нет души, то есть они не совсем люди, а только тварные оболочки. Авраамий тоже отзывался о язычниках с отвращением, кривил лицо и плевался. А иногда и с ненавистью: язычники убили его друга, Леонтия Ростовского.

– Язычество – это как война, – сказал мне Авраамий однажды. – Кто не воевал, тот думает, что война – это интересно и красиво. А кто сам повоевал, тот про войну-то и молчит. Потому что война – это кровь и кал смердящий. Так же и с языческими идолами. Кто их не видал, тот думает, что это интересно. А кто видал – тот молчит. Ничего там нет интересного. Поганое дело – оно и есть поганое. Тёмные люди, дикие представления. Они детей маленьких резали и в жертву приносили, о чём тут говорить?

Теперь, пошарив по мировой сети, прочитав десятка три статей и ещё столько же посмотрев по диагонали, я запутался, а потом и отчаялся. Половина текстов была сочинена откровенно сумасшедшими людьми, они подписывали свои опусы не иначе как “Ладояр Рязанский, уфолог, целитель, экстрасенс, парапсихолог, волхв шестого ведического круга”. Другие статьи писали ещё более опасные люди, искусно маскирующиеся под нормальных, умеющие формулировать витиевато и наукообразно. Эти подписывались скромнее: “журналист, историк, этнограф, краевед”. И открыто безумных, и скрыто безумных объединяла вера в избранный путь славяно-арийской расы, ведущей начало от древних ариев, возникших из ниоткуда в незапамятные эпохи. Никакой системы не существовало, никто не умел отделять общее от частного. Все знатоки язычества, за редким исключением, были мужчинами; я понял, что женщины не способны подняться к подлинным высотам шизофрении. Вереницей пронеслись передо мной Род и Рожаницы, коловраты и радуницы, веды, руны, родноверы, реконструкторы обрядов, дубовые скрижали Велесовой книги, а также тайные истины, раскрыть которые человечеству ещё не приспело время. Статьи отсылали к тематическим сайтам и порталам, там можно было узреть и фотографии: бородатые плечистые мужчины в косоворотках, в руке обычно пылающий факел. Волосы, естественно, длинные и перехвачены по лбу ремешком, а на загорелых шеях разнообразные обереги, костяные и серебряные, свисают с толстых гайтанов.

Один мыслитель зашёл особенно глубоко: он утверждал, что китайские философские понятия “инь” и “ян” заимствованы у славяно-ариев, что доказывается расшифровкой слова “славянин”: славь-ян-инь. “Крестьянин” же расшифровывается как “крест-ян-инь”. Логика была железная, что тут ещё сказать.

Потратив семь часов на чтение, я понял, что мне искренне обидно за славянское язычество. Оно было провинциальным, дилетантским и безумным. Оно не знало ни своих авторитетов, ни мучеников, ни апостолов. Никто не взошёл на костёр за свою веру, никто не заплатил настоящую цену. Никто не оставил Завета, Книги.

Единственным фундаментальным трудом, мною разысканным, была монография академика Бориса Рыбакова “Язычество древних славян”, вышедшая в свет в 1981 году, в советские времена. Однако ни один из нынешних знатоков языческой темы, ни один ведический волхв, ни один учитель славяно-арийства, ни один родновер не упоминал труд академика в своих статьях, и понятно почему: на фоне текста солидного учёного-историка их собственные штудии казались либо легковесными, либо откровенно убогими.

Местами было любопытно. Местами писания неоязычников казались отважными, по-настоящему шальными. Но в общем – несерьёзными.

В безбрежном море фэнтезийного бреда я сидел до утра. Остался глубоко разочарованным, опустошённым.

В христианской молитве “Верую”, состоящей из одного только абзаца, содержалось больше смысла и конкретики, чем в полусотне статей о славянском язычестве.

Я был воспитан в глубоком почтении к своей древней тысячелетней культуре. Я был готов в тому, что славянское язычество покажется мне симулякром, новоделом. Но я не был готов к тому, что этот новодел столь смешон.

Либо язычество действительно сгинуло безвозвратно.

Либо оно уцелело, но не попало в популярный информационный слой. Оно есть, но про него молчат.

Только под утро я вспомнил, что есть у меня друг, способный помочь хотя бы советом.

Отбил Урме сообщение с просьбой о срочной встрече и пошёл откапывать машину, а заодно придумывать, как построить разговор. Всей правды сказать не мог, а врать без подготовки – опасно. Я и так слишком много ей врал, и она, умная девушка, это чувствовала и прощала. Настоящие друзья умеют прощать.

14

Ей хватило двух дней, чтобы победить простуду, – без сомнения, только благодаря вовремя доставленным мною лекарствам, имбирю и лимону. Друг спас друга: так и должно быть. Теперь Урма собралась в гости к родственникам. Я путался в её родственниках, не помнил даже примерного количества; бабки и деды, дядьки и тётки, двоюродные братья и сёстры маршировали слитной колонной, все держались дружно и помогали друг другу почти как деревянные истуканы. Поддержка клана позволяла Урме нормально держаться и ждать момента, когда где-нибудь появится вакансия, желательно музейного хранителя.

На своей машинке, поставленной на игрушечные колёсики, она выезжать не рискнула и правильно сделала: за ночь улицы так замело, что утренние сосредоточенные пешеходы вынужденно двигались вереницами по узким тропинкам, медленно, сродни траурной процессии. Женщины тащили детей в санках.

Во двор дома я въехал с разгона, гордясь собой. Снизу лёд, над ним – снег, другой снег валит сверху, и только настоящий деревянный мужчина на стальной “Ниве” способен пробиться через апокалипсис, столь ярко описанный у апостола Иоанна, с которым я знаком практически через одно рукопожатие; об этом не следует забывать.

Урма вышла закутанная в три слоя, но бодрая. Я даже позавидовал. Только настоящие живые умеют быть такими: вчера еле ноги таскала, а сегодня вся из себя активная.

– Помощь нужна, – сказал я. – Ты же понимаешь в ведьмовстве… Давай про это поговорим.

– Ты меня пугаешь, – ответила