Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Я подумал, что правильнее будет остаться на месте и показать женщине, окутанной волосами, хотя бы частичную независимость от воли старших. Какое-то время мы глядели друг другу в глаза. Я не хотел казаться слабым, выдержал. Мара улыбнулась.

– Волком глядеть не умеешь. Потому что ты не волк. У тебя, Ванечка, другая доля.

– Не надо, – сказал я, стараясь быть невозмутимым, – называть меня Ванечкой. Я же не называю тебя Марочкой.

Мужчина, Щепа, грубо рассмеялся.

Мара тоже улыбнулась, показывая идеальные зубы.

– Да хоть горшком назови, – ответила она, – только в печку не ставь. Для начала знакомства скажу, что мы тебе – не враги. Анна Дмитриевна вон ругнёй меня кроет, но ничего. Я такая же деревянная. Боюсь огня, боюсь людей, живу в тайне. Мы принадлежим к одному народу, судьба у нас общая. Всякие подробности про меня расскажут тебе твои старички, а я теперь – про главное. Ты выслушай, но не кипятись, ладно? – Она снова глядела мне в глаза. – Я знаю, что вы решили обнести музей Ростовского кремля, украсть семь деревянных фигур. Давно собираетесь, всё рассчитали, и ты в этом деле – основной исполнитель. И скоро вы это сделаете. План у вас хитрый, мне нравится… Не спрашивай, от кого я знаю, всё равно не скажу, да и неважно, главное – что знаю… – Она говорила со всё более сильным снисхождением, как с ребёнком, и печально хмурила брови. – Хотя вы всё держали в секрете… Но мне две тысячи лет, и мне ваши секреты – плюнуть и растереть… В общем, я всё знаю. И у меня, Иван, есть к тебе деловое предложение. Ты и твои друзья – вы ограбите музей, а я хочу половину от вашей добычи. Четверых мне, троих – вам.

Я помолчал, подумал и спросил:

– А зачем они тебе?

– А вам они зачем? – спросила в ответ Мара, разведя руками, и сама же ответила: – Поднять! Вот и мне – для того же. Я их подниму, они станут моими друзьями.

– Не понимаю, – сказал я.

Мара посмотрела на Авраамия – тот был напряжён и шевелил кистью правой руки, засунутой, по обыкновению, в карман, – и объявила:

– Если не поделитесь добычей, я донесу в полицию. Скажу, что в июне в Москве будет ограбление, и назову адрес. Вас возьмут на месте преступления.

Мои зубы застучали. Воздух в комнате как будто превратился в жидкий свинец. Сначала надавило отчаяние, потом – ненависть, а потом просто страх.

Несколько мгновений я ничего не видел – только облако суетящихся разноцветных искр.

Раздался громкий, протяжный скрип – впервые за свои двадцать шесть лет я услышал, как трещат мои собственные, крепко сжатые деревянные кулаки.

А страх был – не за своё дело, Затею, оказавшуюся на грани провала, и не за тех семерых, стоявших в музее, – а за себя. Что со мной, почему мне вдруг расхотелось жить?

Мелькание оранжевых и фиолетовых звёзд прекратилось – я снова прозрел; все, кто был в комнате, теперь смотрели на меня, кроме девочки.

– Ты только не дёргайся, – тихо и ровным тоном произнёс мужчина, который Щепа.

Едва он это сказал, как весь мой гнев обратился с Мары на него; совсем забыв про Мару, теперь глядевшую на меня пристально и без улыбки, я повернулся к Щепе и сделал короткое движение в его сторону, неосознанное, но чрезвычайно резкое; Щепа мгновенно подшагнул ко мне, Авраамий привстал со стула, Анна тоже подалась вперёд…

Но столкновения не произошло. Порыв деревянных тел был кратчайшим и не привёл к схватке. Всё-таки деревянные люди столетиями воспитывали в себе самообладание, и теперь оно пригодилось; мне – особенно.

– Ой, – сказала Мара, наблюдая за мной, – от тебя запах пошёл! – Она сильно принюхалась. – Смола гофера, слаще не бывает… Ты не злись на меня, Ванечка. Я же говорю, предложение – чисто деловое. Ты получишь, что хотел, только не всё, а половину.

Наконец кулаки мои разжались.

– Носом подыши, – презрительно рекомендовал мне Щепа.

Быстро трезвея, я сообразил, что он чуть не вдвое больше меня габаритами и легко бы со мной справился. Да и Мара, языческая идолица, наверняка была крепкая; может, крепче всех нас, вместе взятых.

Я понял, что язык мне повинуется.

– Ты вроде сказала, что не враг?

Её брови взмыли.

– Какой враг? Я сестра вам! Мы все родня, деревяшки!

– Тогда зачем ты нас шантажируешь?

– А зачем вы хотите ограбить музей?

– Ничего не знаю про ограбление, – заявил я. – И тебя тоже не знаю, впервые вижу. Я никого не собираюсь грабить, я честный человек, это всё провокация.

– Да брось ты, – снисходительно сказала Мара. – Сам знаешь, как это делается. У меня в ментовке свои люди. Сообщение проведут как оперативную информацию от вымышленного осведомителя. Я тебе больше скажу: вас уже ищут. Дело заведено прокуратурой Нижегородской области семь лет назад по факту похищения деревянной головы из дома историка Петра Ворошилова, ныне покойного. Двое объявлены в федеральный розыск. А похищенная голова – вот она.

И Мара показала пальцем на свой лоб.

– Значит, – спросил я, – тебя тоже ищут?

– А зачем меня искать? – Мара пожала плечами. – Я музеи не граблю. Вы, христиане, своему богу только свечки ставите, а мне бабы всё сами носят. У нас воровать не принято, у нас за воровство наказывают. У нас никому ничего не прощают. У нас – око за око, зуб за зуб! Ты ведь, Иван, почему решил чужое украсть? Потому что знаешь, что тебе ничего не будет. Помолишься, лбом постучишься, исповедуешься, грехи тебе отпустят, боженька тебя простит…

– Да что ты его уговариваешь? – развязно спросил Щепа и подошёл ко мне ближе, посмотрел сверху вниз. – Короче, братуха. Ты нормальный парень, по тебе видно, головой соображаешь. Ваша схема – ништяк продумана, тут вы красавчики. Ты, короче, идёшь на дело, забираешь с выставки семь фигур. Мы тебе не мешаем. Потом – мы встречаемся и берём свою долю, тихо, спокойно. Четыре нам, три вам. Нам – на одну больше, потому что нам – нужнее.

– Это почему же, – спросил я, – вам нужнее?

– Потому что вас – до хрена, а нас – мало.

Щепа вдруг преобразился, с его лица исчезло выражение порочной скуки, теперь он глядел так же серьёзно, как Мара; он продолжал, со значением вытянув вверх указательный палец:

– Мне тут сказали – неважно кто, один из деревянных, серьёзный тип, – что во всём мире истуканов – до трёхсот тысяч. Больше всего – в России, но много в Греции и ещё в Сербии. И даже в Аргентине! – Щепа поднял палец выше. – Триста тысяч! Прикинь! Это же – какая сила?! Да если всем