Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Я часто езжу или прохожу мимо отеля “Хоромы”, сам живу неподалёку. Но внутри был лишь единожды, и очень давно. Как раз когда приезжал учёный искусствовед Пётр Георгиевич Ворошилов – он жил здесь: сам заселился в номер подороже, с видом на озеро, а его водитель ночевал в номере дешевле, на втором этаже, с окном во двор.

Помню, подметил: московский деятель сорил деньгами, но тратился исключительно на себя. Я не запомнил ни имени его шофёра, ни даже внешности. Просто серое пятно поблизости от сверкающего барина.

Отель “Хоромы” по случаю длинных новогодних праздников был полон, парковка заставлена дорогими машинами с ярославскими и московскими номерами.

Номерные знаки я, по давней привычке, подмечал сразу, натренировал себя специально. Чужой номер – чужой человек.

А зачем нам тут чужие? Нам бы со своими разобраться.

За стойкой сидела ярко накрашенная, в облаке сахарного парфюма девушка, отельная дежурная; уж не знаю, как называются такие девушки: я в отелях никогда не жил, только песню про них слышал. Может, ещё доведётся, потом, когда выгорит Затея и уеду. Девушка нам ничего не сказала, посмотрела равнодушно, и мы втроём протопали дальше, в коридор, Авраамий – первым; он постучал в нужную дверь, и сразу же, не дождавшись ответа, открыл и вошёл, двигался резко. Анна – за ним, я – последним.

Номер просторный, потолки высокие, окно во всю стену. Не сравнить с моим скромным домиком.

Здесь было тепло, нарядно, красиво, чисто, запахи нездешние.

На огромной кровати сидела молодая женщина, сложив ноги в подобие позы лотоса. Лицо и тело – совершенной математической красоты, синие глаза, длинные русые волосы по круглым плечам, на вид – чуть старше меня, а по взгляду – много старше.

Длинное платье тонкой шерсти с простыми жёлтыми узорами.

На широком подоконнике уместилась, подобрав колени, девочка лет десяти или одиннадцати, в джинсах и свитере, погружённая в смартфон. Когда мы вошли, она лишь на мгновение подняла на нас глаза и снова вперила взгляд в экранчик.

У стены напротив кровати – длинный стол и два стула. На одном из стульев – молодой мужчина, превосходно одетый, атлетического сложения, с крепкой шеей и волевым прямоугольным подбородком; лицо выражало скуку. Второй стул был свободен.

Когда мы вошли, мужчина молча вытянул ногу и толкнул второй, свободный стул в нашу сторону. Но нас было трое, а стул один, никто из нас не сел.

Над столом – большой плоский экран телевизора, включён, но без звука. Показывали новости, войну, солдат с закрытыми лицами. Без звука война казалась страшной донельзя, я отвёл глаза.

Все трое пребывавших в номере – женщина на кровати, девочка на подоконнике и мужчина у стола – выглядели холёными, благополучными, и все трое были деревянными, я это сразу понял.

Мужчина – широкоплечий, увесистый – нашёл меня глазами, безошибочно опознал во мне младшего в нашей команде и простым тоном, коротко, попросил, чтоб я закрыл дверь на ключ. Я подчинился, включаясь в общую игру.

С первых же мгновений, как мы вошли, все трое обитателей номера, даже девочка на подоконнике, выказали к нам пренебрежение, и даже когда мужчина подвинул стул – он сделал это снисходительно.

Я не знал, как себя вести, молчал.

– В дверях не стойте, – велела женщина, сидевшая на кровати, и слабо улыбнулась; голос её мне вдруг понравился, низкий и богатый. – Заходите, располагайтесь.

Но располагаться было негде.

Авраамий всё же сел на стул, Анна не двинулась с места.

– Валенки лютые, – насмешливо произнёс мужчина.

Авраамий посмотрел на него с ненавистью, промолчал.

Мне стало не по себе. Впервые в жизни я видел в одном помещении сразу шестерых истуканов. Сравнить это ощущение не с чем. Наверное, похожие чувства испытывает живой человек, оказавшись, например, на футбольном стадионе среди ста тысяч таких же. Чуть закружилась голова, но я быстро справился.

Обстановка с самого начала была такая, как будто все сто тысяч болели за другую команду.

– Щепа, – сказала женщина ровным голосом, – не будь хамом, уступи место.

Мужчина молча встал, освободил и второй стул и переместился к подоконнику. Но Анна осталась на ногах.

– Что-то вас мало, – сказала женщина с кровати. – Я думала, будет больше.

– Другие не смогли, – сухо ответил Авраамий. – Заняты.

Какие “другие”, удивлённо подумал я.

– Я просила всех привести, – сказала женщина.

– Мало ли чего ты просила, – резко ответил Авраамий. – Давай начнём, время идёт.

– Да ты погоди, борода, – мирно сказала женщина, – с пареньком же познакомиться надо! – Она посмотрела на меня. – Чего ты как неродной, иди сюда ближе. Как зовут?

Кто такая, подумал я, с какой стати так себя ведёт?

– Иоанн, – ответил.

– А я Мара. – Она показала на девочку: – Это Евдокия. А дяденьку можешь называть Щепой. Ты знаешь, кто мы?

– Понятия не имею, – сказал я.

Женщина излучала благосклонность, миролюбие, но фальшивое.

– Я была образом святой Пятницы, по-гречески – Параскевы. А до неё – образом Мокоши. Слышал про такую?

– Допустим.

– А живьём – видел?

– Нет.

– Ну вот, теперь видишь. Мне две тысячи лет, но это не точно… Может, и больше. От меня одна голова осталась, а тело недавно сделали заново. Дуняшка – моя малая копия. То есть нас двое, одинаковых, ты привыкнешь постепенно.

Теперь я понял, что сидящая на подоконнике девочка чрезвычайно похожа на взрослую женщину, сидевшую на кровати. Только у маленькой волосы были забраны в хвост, а у большой распущены по плечам.

– Я, – сказала взрослая, – приехала из Москвы специально к вам. Твоих сородичей я знаю, а тебя нет… Надо познакомиться – и поговорить. Не стой столбом, сядь, раз Анна Дмитриевна не хочет…

Мара приподнялась и текучим, кошачьим движением переползла на ближний ко мне край кровати, закрыла глаза и втянула ноздрями воздух.

– Запах какой приятный, – оценила она. – Из какого ты дерева?

– Из кипариса.

– Гофер, – негромко сказала Мара. – Дерево Ноя. Удивительно. Впервые вижу кипарисового истукана. Дуняшка, иди понюхай.

– Не хочу, – равнодушно ответила девочка, изучая экранчик.

Мара снова уселась, сложив ноги, в двух метрах от меня.

Теперь, когда она оказалась совсем рядом, на меня накатила дурнота: здесь, в этой комнате, должна была вот-вот произойти большая ссора с моим участием. Никогда не ощущал такого предчувствия грозы, тяжёлого скандала.

– Красивый ты, – продолжала Мара, наблюдая меня. – У тебя, наверное, в жизни всё получается. Проблем нет, девки любят… Можно, я буду звать тебя Ванечкой?

– Нет, – ответил я.

– А ну, не лезь к нему! – вдруг резко сказала Анна. – А ты, – почти крикнула мне, сверкая глазами, – иди сюда! Близко к ней