Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Кошки, разумеется, только чёрные.

Нетрудно догадаться, что все в округе считают Анну ведьмой, по-ростовски – “колдовкой”, и это Анну полностью устраивает. Хлопот меньше, дураки обходят стороной.

Из какого дерева она сделана – я не знаю. Из какого храма её вынесли – тоже покрыто мраком. Известно только, что она восстала из недвижности в 1677 году, на полвека раньше, чем самые первые деревянные люди. И с тех пор живёт в Вепревой Пустыни и выходит оттуда только в соседний Ростов.

Из всех устройств, облегчивших жизнь человека в последние пятьдесят лет, Анна признала только электронный калькулятор: на нём считает приход и расход, дебет и кредит нашего дровяного бизнеса. Потом цифры карандашом вписывает в бумагу, и цифры все идеальные до малого грошика.

Со мной она говорит мало, отрывисто и только по делу. И ругает за малейшую оплошность. С ней тяжело, но я терплю. Её физическая сила громадна: меня она могла бы сокрушить одним ударом.

Многие десятки кубов наколотых поленьев она сама укладывает в дровницу и потом несколько раз за год перекладывает: нижние наверх, верхние вниз. Иные поленья высыхают быстрее, меньше чем за год, и она отдаёт их на продажу.

Примерно две трети товара мы сбываем в Ростове (в том числе в монастыри), а треть уезжает в Ярославль. Но Авраамий Ярославля не любит и старается там бывать как можно реже. Ярославль – не Ростов, другой город, другие люди. В Ярославле – полмиллиона народу, в Ростове – двадцать семь тысяч.

Так называемые конкуренты у нас есть, конечно, но я их в глаза не видел, знаю только, что они скрипят зубами от зависти. У нас цены твёрдые и по рынку средние, а товар – идеальный. Своротить Авраамия нельзя, ни обкрутить, ни объегорить, на него где сядешь – там и слезешь. А за его спиной всегда Анна.

Но, по большому счёту, наше главное конкурентное преимущество – наши собственные горбы. Мы всё делаем своими руками, не нанимаем рабочих, сами рубим, сами грузим, сами колем, сами возим. Сами ремонтируем машины. Не тратимся ни на еду, ни тем более на водку, вот и весь секрет.

8

Когда я вхожу, Анна и Авраамий о чём-то говорят, но тут же оглядываются на меня и замолкают.

Я кладу крест на образа.

– Чего тебе? – спрашивает Анна.

На ней платок завязан по-бабьи, под самые брови.

– Обсушиться.

– Нет уж. – Анна протягивает мне гребень. – Иди во двор и вычеши труху из бороды. Каждый раз тебе долдоню, чтоб грязь не таскал. А тебе что в лоб, что по лбу.

Я делаю, как велено. Теперь мне позволяют снять зипун и кинуть на печную лежанку; там уже расстелен зипун Авраамия, столь же окаменевший, оледеневший; теперь он оттаивает, и по тёплой стене печки на пол течёт вода. Тоже непорядок, но Анна не ругается, а молча приносит тряпку и стелет к упечку, в самую лужицу.

В избе очень чисто.

Раз в месяц, на новую луну, Анна стирает свою одежду, свои юбки, верхние и нижние, кофты и платки. Воду нагревает в котле во дворе на костре и потом отдраивает тряпки на стиральной доске с небольшим количеством просеянной печной золы и выполаскивает в корыте. Кроме корыта и котла, никакой посуды в доме нет. Когда потчевали обедом московскую гостью – всю посуду привёз Авраамий, потом увёз.

Анна пренебрегает многими конспиративными правилами. Во-первых, чужие сюда не приходят, тут их просто нет; во-вторых, Анна таким образом подчёркивает свою особость. Она не такая, как другие истуканы, она на полвека старше самого старого из нас.

Она не жжёт электричество. Она не признаёт веников, только мётлы – сама вяжет из берёзовых прутьев. Она не использует обычного мыла, только дегтярное, сваренное Авраамием.

Она смотрит на меня, как будто хочет ударить.

– Ну что там? – спрашивает, твёрдо выговаривая “ч”. – Как наша московская девка?

– Только что ей написал, – докладываю я. – Не отвечает. Спит, наверное. Слишком много впечатлений.

– Вот и пусть спит, – разрешает Анна. – Бражки ей подливай – и пусть спит, хоть по всем дням. Пока человек спит, Господь починяет его душу. Как проснётся, сведи её на лёд, пусть походит по озеру.

– А ты сама-то что? – спрашиваю я. – Будешь с ней говорить?

– Однова говорила, и довольно, – отвечает Анна. – Дальше поглядим. Появлюсь, когда буду нужна, а не буду – так и не появлюсь. Я нынешних девок не люблю, вдруг и она меня не полюбит?

– Надо, чтоб полюбила, – говорит Авраамий.

Избяное тепло – ласковое – проникает в меня. Весь день на стуже, в чаще, а теперь – в нежном воздухе. Анна не держит печной зев открытым, чтоб не вылетела искра, – ставит тяжкую чугунную заслонку, и от нагретого толстого металла идёт отдельное тепло. Дрова в печи прогорят, а от чугунины ещё долго будет потягивать медленным жаром.

Моё деревянное тело отдыхает.

Бревна дома чуть шевелятся, щёлкают и потрескивают, прилаживая друг к другу длинные спины, давно уже сухие, а – живые.

Все вокруг – деревянное, и очень старое, высохшее и одновременно – живое. И Анна с Авраамием, такие же деревянные и старые, как будто срастаются с домом. Все слова – лишние, немота лучше слов. Если остановить слова, а потом и мысли, то и время напрочь останавливается, никем и ничем не подгоняемое. Ибо человек и есть тот, кто гонит время вперёд; а можно и не гнать.

И так тянется долго.

Высыхающие на печке зипуны малость пованивают старой овчиной.

Я знаю, что Авраамий приезжает сюда, к Анне, один или два раза в неделю, садится на лавку – и просто молчит, и Анна рядом, плечом к плечу, и оба немотствуют, не шевеля и мизинцем, не прерываясь даже на молитву; длительное совместное молчание во всей полноте этого древнего действа мне пока неведомо – я молодой, меня не зовут.

Может, пригласят потом, спустя лет тридцать или сто.

Теперь – сидим трое, недвижно, немота благодатна, мы не двигаемся, и время тоже не движется, только дрова постепенно прогорают в печке. Слышно, как берёзовая плоть доходит, обращаясь в уголья, которые, в свою очередь, лопаются с деликатным хрустом, распадаясь на более мелкие части, становящиеся золой и пеплом.

Так проходит остаток короткого январского дня. В начале сумерек мы с Авраамием заводим “шишигу” – а мотор уже остыл и оживает не сразу – и уезжаем в Ростов.

Авраамий довозит меня до дома и высаживает. Лязгая и сотрясаясь, “шишига” исчезает в мутной морозной пелене до следующего раза.

Свой