Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

От заработанного я получаю только четвёртую часть. Такую же часть имеет Авраамий, другую часть имеет Анна, хозяйка нашей базы. Десять процентов от чистого дохода отчисляется в общую казну деревянного народа. Остальное – накладные расходы, бензин. Бухгалтерию ведёт Анна, у неё учтён каждый грош.

Авраамий, наш главарь, что-то подживает на дегтярном мыле, но тоже скромно.

В зимние месяцы выезжаем каждые два-три дня, в январе – почти каждый день, итого за сезон, с ноября по март, я имею примерно триста тысяч, – на них и живу весь год. Электричества расходую мало, дом отапливаю печью.

Что-то имею от продажи своих поделок, браслетов.

Но поскольку мы не тратимся на еду, деньги остаются и оседают и у меня, и у моих старших; а если откладывать в год по тысяче рублей в твёрдом золоте, то за триста лет выйдет немало. Копейка рубль бережёт.

Легко предположить, что все старшины нашего народа, живущего повсюду, от Пскова до Приморского края, – очень богатые люди. А сколько лежит в общей казне – трудно даже представить. Авраамий много раз говорил, что из казны можно получить сколько попросишь – хоть миллион долларов. Надо только объяснить зачем.

Это приятное ощущение – знать, что за твоей спиной стоит сила и тебе всегда помогут, вытащат из любой беды, поддержат в любом начинании. Остался без дома – купят новый дом, лишился ног – приделают новые ноги. И если истукан сделан из тысячелетней лиственницы – весь мир перероют, но найдут такую же лиственницу, и новые ноги, приделанные, будут не хуже старых. Так что основа неуязвимости истуканов не в том, что они деревянные, а в том, что весь народ встаёт за каждого.

У живых не так: живые непрерывно плодятся, рожают себе подобных, отсюда возникает опасное легкомыслие. Зачем беречь народ, если он воспроизводится сам собой? Да к тому же живые сами себя тоже не очень берегут. Родился, вырос, начал водку пить и в сорок лет от неё же и умер – ну и чего ж его беречь? Жалко, конечно, но всех жалеть – жалейка отсохнет; это тоже их, живых, пословица.

Добрались до Вепревой Пустыни, до хозяйства Анны – тут наша база. Тут мы разгружаем машину.

У дальнего края двора – большой навес, под ним дровница, пока мало заполненная: в ноябре и декабре мы заготовили двести кубов, а январь только начался. С одного края сложены поленья нынешнего сезона, они сырые и должны сохнуть весь год. С другого края – товар сухой, готовый, но пока нераспроданный.

Дровница длинная, шагов на тридцать, и невысокая, до крыши можно рукой достать, и почти не видна из-за высокого забора. Но соседи Анны, конечно, всё знают. Соседи покупают у Анны дрова со скидкой, но при этом сообщают, куда следует. При мне за последние двадцать лет Анну пять раз проверяли; но у неё оформлены бумаги, какие надо. Анна – налогоплатящий предприниматель, всё легально. Не совсем легально, но настолько легально, чтобы был такой вид.

Если бы нашёлся завистник, враг – чиновник из лесничества, или из налоговой инспекции, или из полиции, или из администрации, – он бы легко доказал факты торговли незаконно вырубленной древесиной, но таких врагов не нашлось ни у Авраамия, ни тем более у Анны – связываться с ней дураков нет.

Авраамий мне рассказывал, что в 1992 году один раз к Анне приехали ярославские бандиты, предложили “крышу”. Осмотрели дровницу и со знанием дела оценили стоимость бизнеса и возможный куш: назначили тысячу долларов в месяц.

Крошка сын к отцу пришёл, и сказала кроха: тыщу долларов на стол – или будет плохо.

Выслушав деловое предложение, Анна вынула из дровницы полено и отходила бандитов: одному сильно досталось, а двое ухромали, бросив первого. Этого первого, побитого поленом, Анна привязала на цепь возле своего дома, вынесла телефон – тогда ещё сотовых не было, только проводные – и заставила позвонить друзьям и взяла с них клятву: либо они её оставят в покое, либо их товарищ будет забит до смерти тем же поленом, а потом выброшен в озеро, чтобы щукам было чего пожрать. Получив клятву, Анна отпустила заложника с богом, но он ушёл не сразу, а только когда оклемался. Бандиты, конечно, клятву не исполнили и спустя время приехали ночью, чтоб поджечь дом и дровницу. Не знали, на кого напали. Анна вышла на шум машин, на этот раз не с поленом, а с охотничьим ружьём, и дала залп картечью из обоих стволов и отогнала нападавших.

Самое же удивительное, сказал мне далее Авраамий, что она про этот случай не говорила ни слова, я узнал только годы спустя от тех же бандитов – они потом отсидели сроки и в начале нулевых обратились в респектабельных предпринимателей, но за следующие два десятилетия всё равно пропали кто куда, поумирали от болезней и пьянства; лихие люди долго не живут.

Когда мы заехали во двор и разгрузились, Анна к нам не вышла – незачем.

Покидали чурбаки, Авраамий ушёл в избу, а я, опять же как молодой, остаюсь делать ещё одну чёрную работу: надо почистить метлой кузов, выкинуть грязь, щепки, опилки, частицы коры и внутренности кабины тоже отмыть. Далее весь мусор сгрести в кучу, чтобы высох, а после пережечь.

Колоть чурбаки мы будем потом. Когда есть свободное время, я приезжаю сюда, в Вепреву Пустынь, беру колун – и делаю. Моя задача – только наколоть дрова, а в поленницу их укладывает Анна. Ровные, ладные полешки в одну сторону, кривоватые, с сучками – в другую. Полешки тоже должны быть красивые, это понятно.

Сама Анна – невероятной красоты, не оторвать глаз, и невозможно определить возраст: взрослая, но насколько – иди погадай. То ли тридцать, то ли сорок, не больше. А на самом деле – триста сорок пять лет.

Все истуканы знают, что Анна Дмитриевна Кашинская – старейшая из всех, уникальная, неоспоримый матриарх деревянного народа.

И вот – машина вычищена, а грязь из кузова, выброшенную в снег, я граблями оформил. За непорядок во дворе Анна меня изругает.

Теперь можно и мне зайти в избу, обсушить одежду: зипун окаменел от мороза и стоит колом.

Снаружи изба чёрная от времени. Сени крошечные, двоим не повернуться. В углу на табурете котелок с молоком – единственное съестное в доме. Молоко замёрзло, но так и задумано: холодильника в доме нет.

Молоком Анна иногда балует свою кошку.

Каждые семнадцать лет кошка умирает,