Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Понял, что не до конца продумал план на весь день. Важнейшие переговоры состоялись, и Ворошилова дала свой ответ – а что теперь? Вдруг действительно соберёт манатки и уедет? Вдруг она уже презирает нас, ростовских истуканов? Ненавидит, боится, брезгует?

Шуршал веником – и чувствовал её взгляд. Она оставалась на том же месте, за столом, я на неё не смотрел.

Нет, не уедет.

Её позвали в жуткое злодеяние, она мгновенно отказалась, и правильно сделала.

Нам, деревянным, не нужно её подставлять.

Нам нужно, чтобы она нас полюбила, – а это, как я видел, уже произошло.

Своего отца она тоже любила, горячо и неистово, это проявлялось в её обиде, в её показном отторжении. Но я сообразил, что про отца с ней говорить уже ни в коем случае нельзя. Отец стал источником травмы – но не перестал быть источником любви. Попытка купить её расположение через имя гениального отца была нашей ошибкой. Отцы – отцами, а юнцы – юнцами.

И я, чтоб создать своей гостье полноценное уединение, пошёл во двор делать всякие мелкие дела.

Под голым небом мне сразу полегчало, лишние мысли отлетели. Густо высыпали звёзды. За забором сосед кормил собаку, она благодарно взлаивала. Ростов по вечерам оживает, люди приходят со своих низкооплачиваемых работ и ударяются в бурные хозяйственные хлопоты. Очень важно не потратить сил, сберечь энергию для возни в домах и во дворах. Это главный принцип, он неукоснительно соблюдается. Работа работой, а кур надо покормить вовремя.

Я жил на отшибе, у самого берега, и звуки разнообразных человеческих активностей до меня доносились лишь отчасти, как будто сквозь одеяло, но всё же доносились, и они мне нравились.

Мне нравилось всё, что происходит, в деревянной груди горел живой огонь, или мне только так казалось, неважно.

Сухому дереву – а я из него издолблен – сильный холод не полезен. Я чувствовал, как мороз проникает в меня и производит микроскопические разрушения, но мне это нравилось.

В обветшании тоже есть наслаждение: тело гибнет, а любовь к жизни крепнет и цветёт.

Протянул провод к машине, воткнул в разъём – за ночь масло в двигателе не остынет, не загустеет, утром техника заведётся с пол-оборота.

Пешнёй отбил наросший лёд возле калитки. Нагрузил тачку песка и посыпал очищенную часть двора, а также и снаружи, на въезде – там, где образовались ледяные накаты.

У нас ведь как: в простейшей ситуации, просто шагая по улице, человек на льду может рухнуть, сломать руку или разбить голову. Лёд может и убить, ага. Поэтому я каждый год покупаю машину жёлтого речного песка и посыпаю весь двор и снаружи у ворот – часть проезжей дороги. Делать так у нас считается хорошим тоном.

Свет в окне на первом этаже моего дома погас, а чуть позже загорелся на втором этаже: гостья ушла к себе в комнату, а спустя ещё время погасло окно. Уснула.

Не уехала, осталась. И завтра не уедет. Понервничала, расстроилась, но не уедет.

Я ещё походил, поразмышлял.

Времени у меня в избытке. Я могу недвижно стоять на одном месте или сидеть час, два, три, пять часов – слушать музыку или просто мечтать. Спешить некуда. Если меня не сожгут или не разрубят на мелкие части – я могу просуществовать очень долго, много сотен лет.

Мы же не спим никогда. Живые – спят, видят сны и за восемь часов полностью перезагружаются. Сон есть важная часть живой жизни, другой мир, фантастическая вселенная. Во сне можно увидеть то, чего не увидишь в реальности. Можно летать, можно говорить с мёртвыми, можно перевоплощаться, переживать приключения. Сновидениям посвящена целая культура, сложены стихи и песни.

А деревянный – снов не видит, всегда пребывает во бдении.

Живой живёт от сна до приёма пищи. Мы же не следуем за своей физиологией, у нас её, в общем, и нет.

Возьмите сильного, резкого, смелого, крепкого. Не давайте ему спать три дня, не кормите его. Отнимите одежду, пусть он будет гол и бос, пусть замёрзнет, так ещё лучше. Через трое суток почти всякий сильный и крепкий обратится в другого, дрожащего, жалкого.

Мы же, издолбленные, свободны от повелений наших тел, мы живём исключительно в духе и питаемся Невмой, чистой любовью.

В этом смысле мы не имеем никакого отношения к живым людям. Они, настоящие живые, тратят огромные усилия для обслуживания своей физиологии, регулярных потребностей своих оболочек.

Пить, есть, спать, согреваться – они без этого не могут. А мы можем.

Но есть и сходство меж нами, мы, как и живые люди, имеем потребности, проистекающие от необходимости скрывать свою сущность, прятаться, маскироваться.

Нам, как и живым, нужны деньги. И завтра, ещё до рассвета, я поеду на работу.

Оставлю московской гостье записку, оставлю сготовленный завтрак – разогреет в духовке. Хорошо, что она побудет одна в доме, весь день без меня, без никого: обвыкнется, освоится, да и расслабится тоже. Сегодня мы были весь день вдвоём, завтра проведём весь день порознь – так мы сблизимся.

Чем ближе живой к деревянному – тем лучше для обоих.

Обыкновенное и чудесное не существуют порознь, одно всегда соединено с другим.

7

Выезжаем в четыре утра, вдвоём. Авраамий за рулём, мне не доверяет. Машина – грузовик-вездеход ГАЗ–66, чиненый-перечиненый. Везёт две тонны, при необходимости может и больше; для наших целей идеально подходит.

Откуда взялась машина, я не знаю: меня, как молодого, не посвящают в подробности.

Аврамий и Анна основали дровяное дело примерно сто пятьдесят лет назад, я же участвую только последние двадцать лет, поэтому я – “молодой”. В нашей артели у меня нет прав, только обязанности. Могу подвякнуть, но не более.

Транспорт у нас был, сколько помню. Автомобили грузовые и легковые, всегда потрёпанные, но всегда исправные, а проржавеет насквозь – тут же появляется другой.

В кузове, под брезентовым тентом на отчаянно скрипящем каркасе, – две мощные бензопилы, каждая заботливо укутана в старое одеяло и закреплена, чтоб дорогая японская техника не повредилась от тряски.

Через полчаса сошли с трассы на просёлок, через час – углубились в лес.

Лесов у нас вокруг города не так много. Но где куда свернуть – мой брат знает.

Фары светят, однако что они – шагов на двадцать вперёд, а дальше тьма глаз выколи. Снега очень много, но “шишиге” нипочём. Где по просекам, а где по руслам ручьёв