Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

И дальше протянул ладонь.

Гостья взяла, посмотрела. Медная штука, отполированная ладонью, тускло поблёскивала.

Авраамий рассказывал, трогая бороду левой рукой:

– Выковано из чистой меди по моей просьбе здешним кузнецом. Он, кстати, тоже был меря, крещёный. Было это давно, в восемнадцатом веке. И он же, кузнец, испещрил всё изделие нестираемыми словами святого апостола из его “Откровения”. С одной стороны тут написано: “Имею ключи от ада и смерти”. А с другой стороны – “Имею против тебя то, что ты оставил первую любовь свою”. С тех пор предмет держу в правой ладони, уже двести пятьдесят с лишком лет: как делал мой отначальник, так и я за ним. Пальцы затвердели, не разжимаются, но так ведь и у него было. Всё мирское он делал левой рукой, а из правой не выпускал апостольский дар, даже если службы служил.

Ворошилова взвесила в руке медный артефакт, робко улыбнулась.

– Тяжёлый.

– Тот посох был много тяжелее, – ответил Авраамий. – А иные-то дурни думают, что я ношу при себе кастет! Чтоб морды бить! А мне того и надо, пусть робеют, в страхе-то Божием!

И снова протянул руку: мятый рукав пиджака, мятый манжет белой рубахи, жилистое длинное запястье – и коричневые пальцы-клещи. Ворошилова вернула пест, и пальцы сжались капканом.

– Так-то вот мы и живём, – говорил Авраамий, мягко улыбаясь. – Издолбленные колоды, исчадия старины. Каждый тешит ся, чем умеет. Может, мы появились по воле чудного случая. Может, Бог не хотел нас создавать, но вдруг отвернулся, чтоб, например, чихнуть или сморкнуться, – а тут и мы родились, а он потом глянул – да и рукой махнул: раз родились – так пусть и живут…

И он тяжко ударил пестом об столешницу.

Он был – копия, я был – копия, медный посох – был копия. Всё новоделы, всё утрачено и заново воссоздано.

– Не могу разобраться, – сказала Ворошилова. – Я читала, что посох Авраамия забрал Иван Грозный, это было в шестнадцатом веке, а что потом?

– Дорогая моя, – сказал Авраамий, ловко перейдя на “ты”, – не надо бы тебе запоминать даты и прошедшие века, всё одно – запутаешься. Отначальник мой, который обрёл священный посох, умер в одна тысяча семьдесят седьмом году, то есть почти девятьсот пятьдесят лет назад. Скоро будет юбилей, стало быть, да… Но неважно. Его деревянная статуя была сделана при его жизни – очень редкий случай. Его почитали как святого, вот и сделали фигуру из дуба. Прижизненный памятник, так сказать. Это и был я, деревянный образ того, живого. Поскольку меня изваяли при жизни моего прародителя, то я-то всё помню: и его помню, и себя… Тоже, значит, редкий случай… Потом, стало быть, деревянный образ Авраамия стоял в ростовском храме, а его посох хранился отдельно, и потом его действительно забрал себе Иван Васильевич, Грозный. Потом было у нас наводнение, и смыло храм, и дубовый истукан, который аз есмь, уплыл в наше озеро и ожил – и вот он я, восставший образ того, настоящего Авраамия. Шестьсот с лишком лет стоял недвижно и ещё триста с лишком – живу, стало быть, подвижно, в новой ипостаси… Конечно, надо бы дотянуть до своего тысячелетия, ждать-то ещё пятьдесят лет, но надеюсь, дождусь, потому что как же не справить-то такую почётную дату?

Авраамий снова улыбнулся и без какой-либо паузы продолжил:

– А теперь к делам нашим пора бы перейти, ибо век долог, да день короток, чего рассусоливать? Мой братец Иван тебе всё изложил. Может, хочешь о чём спросить?

Ворошилова помедлила, сжала губы, лицо стало не таким красивым.

Мы ждали.

– Вопрос такой, – сказала она. – Я слышала про ограбление церкви в деревне Бахурино. Я сейчас посмотрела карту – это совсем недалеко, отсюда сто километров. Это вы сделали?

– Нет! – хором мгновенно ответили мы.

И Авраамий добавил, шевеля бровями:

– Церковь – наш дом! Что ж мы, сами себя грабить будем? Это невозможно.

– А музей ограбить – возможно? – ядовито спросила Ворошилова.

Авраамий мгновенно остыл.

– Не надо путать, – сказал он, – божий дар с яичницей. Музей – учреждение светское, принадлежит государству. И многое из того, что ныне есть в музеях, – насильно отобрано у церкви. Более того, между церковью и государством идёт тяжба за святые реликвии, отнятые у церкви через узаконенный грабёж, и даже через кровь…

– Понятно, – сказала Ворошилова. – Церкви грабить нельзя, а музеи можно. Понимаю эту логику, но она похожа на демагогию. Вопросов больше нет.

Авраамий степенно кивнул, не поменяв благожелательного вида.

– А знаешь ли ты, – спросил он, – что на грабёж нас надоумил твой батюшка, Пётр Георгиевич, царствие ему небесное?

– Мне это безразлично, – сухо ответила Ворошилова.

– Ну что ж, пусть так, – сказал Авраамий. – Для начала мы ведь тебя участвовать и не зовём. Мы просто тебе открылись, всё рассказали. “Поставили в курс”, как говорят лихие люди.

– Ну и напрасно, – сказала Ворошилова чуть резче. – Лучше бы я вообще ничего не знала!

Авраамий покачал головой.

– Уже поздно жалеть. Уже ты знаешь.

– Ага, – сказала Ворошилова. – Теперь понятно. Вы мне всё рассказали специально, чтобы меня втянуть.

– Нет, – соврал я, вступив в разговор. – Рассказали – для твоего же блага. Предупредили, что потом могут возникнуть проблемы с полицией.

Ворошилова вскинула подбородок.

– Но это же ужасно! Вы христиане, и вы собрались обворовать музей? И не просто христиане, а воплощённые святые образа! Я потеряла отца из-за такой же кражи! Я бы ещё поняла, если бы вы собрались украсть из музея и вернуть церкви…

– Не этой, – мирно перебил Авраамий.

– Что?

– Не этой церкви. Эта церковь – никонианская, пореформенная. Ты, дорогая, всё верно сказала, для нас эти истуканы – церковное имущество. Только принадлежат-то они не этой церкви, а древлей. Сначала была единая церковь, древлего греческого устава, потом была реформа Никона, грешника из грешников. Реформа, какая и привела к Расколу. Потом была реформа другая, царя Петра Алексеевича, который упразднил патриарший сан, лишив церковь твёрдой руки единого пастыря. То, что мы заберём из музея, – это, попросту говоря, имущество церкви староверов. Это имущество попало в музей по ошибке, а мы ошибку-то эту и исправим. Была бы возможность – мы бы выкупили фигуры, заплатили бы золотом. Но по закону музейные ценности продаже не подлежат. Стало быть, остаётся чего? Украсть. И опять-таки ты верно сказала, это большой грех, ну так мы всё равно грешники. Праотцы наши были святые, а мы-то нет, другие. Я, дорогая, знаешь, сколько нагрешил за свои триста пятьдесят лет – ой! Начну вспоминать, и тошно бывает. Умел бы плакать – плакал бы с утра