Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Лично я не хочу воевать, не представляю себя солдатом; я люблю мир, покой, безмятежность, люблю всем сердцем. Разделяю философию хиппи. И получается так, что своего будущего я немного побаиваюсь. Оно надвигается, как грозовая туча. С одной стороны неба пока ещё светит весёлое солнце, но с другой стороны горизонт уже чёрен, вот-вот сгустится мрак и холодный ветер ударит в лицо, недавно раздвинутое в счастливой улыбке.

Мы вернулись домой после полудня. Ворота я оставил открытыми. Ворошилова ушла к себе. Мне показалось, она продрогла. Или это была акклиматизация? После сухого московского холода нельзя быстро привыкнуть к нашему сырому, приозёрному.

Про акклиматизацию я тоже заранее всё разузнал: что это такое и как переносится живыми людьми.

Да, я тщательно готовился к приезду Геры Ворошиловой. Мы готовились все трое.

Мы очень серьёзные ребята.

Если мы что-то задумали – мы подготавливаемся, обдумываем, просчитываем, планируем.

Спешить нам некуда, пусть живые спешат, их век – куцый. А мы, прежде чем отрезать, отмеряем не семь раз, а семь раз по семь.

На сегодня предполагался ещё третий разговор, самый важный, и я, чтоб настроиться, какое-то время слушал музыку, свою хиппанскую. “Если едешь в Сан-Франциско”, потом “Пусть светит солнце” и “Рано прощаться” и ещё много такого же, культового, нетленного.

Обменялся посланиями с Урмой, но диалога не вышло – на вопрос “как там твоя московская звезда?” я не стал отвечать. Звезда – не моя, при чём тут я?

Наконец пол под ногами дрогнул и задребезжали оконные стёкла, чёрно-зелёная шайба – я видел из окна – вкатилась во двор, немилосердно стеная изношенным движком, взрёвывая проржавевшим глушителем, скрипя рессорами, как будто Страшный суд настал и все ростовские мертвецы поднялись и возопили разом, – то приехал мой старший братец.

Разумеется, в обычный день он дошёл бы ко мне со своей окраины пешим ходом. Бензин нынче дорог, экономить мы умеем. Но перед прибытием московской художницы мы заранее постановили, что передвигаться будем только на машинах, покажем весь свой автопарк, включая грузовик. Пусть она, художница, видит, что мы тут не обматываемся соплями заместо шарфов. Пусть поймёт, что имеет дело с солидной конторой.

Мы очень серьёзные ребята, ага.

Не желая беспокоить Ворошилову стуком в дверь, я просто отправил ей сообщение: спустись, пожалуйста, брат приехал, хочет поговорить.

Авраамий ввалился в дом закутанный в овчинную бекешу, но без шапки, бородища торчком, мокрая от растаявшего инея, – вид его был лихой, едва не разбойничий. Перекрестился по-своему, двуперстно. Я показал пальцем на потолок, имея в виду Ворошилову. Брат кивнул, разделся. Увы, он снова был в своих неандертальских валенках. Сколько ни пытайся всё предусмотреть – обязательно забудешь какую-нибудь важную мелочь; так и я забыл попросить брата найти обувь поприличнее, не столь вахлацкую.

– Слышал про церковь в Бахурино? – спросил я.

– Да уж все прослышали, – хмуро ответил Авраамий. – Мне Можайский звонил. Это вы – или не вы? Полаялись даже! Нашёл, говорю, кого подозревать-то! Чтоб я на такое паскудство пошёл?

– В любом случае, – сказал я, – это кто-то из наших.

– Если наши – значит, найдём, – ответил Авраамий. – Но, может, и не наши. Мало ли дураков-то на свете.

Прошёлся по комнате, привычно держа правую руку в кармане пиджака.

Когда рядом не было посторонних, живых, мой брат и моя сестра немного давали себе слабину и разговаривали своими обычными, деревянными голосами, низкими, хриплыми. Скрипели их иссохшие связки, их гортани. Им требовалось усилие, чтобы выйти в живой тембр.

– Главное, – произнёс Авраамий, выкашливая сухие звуки, – что нам-то это не на руку. Шум начнётся, милиция забегает, музейщиков будут расспрашивать, а вдруг и на наш след нападут… Плохо это.

– Плохо, – согласился я. – Но от плана отходить не будем. Есть ещё четыре месяца, за это время воров поймают, а даже если не поймают – всё уляжется.

Авраамий не ответил, то есть – согласился.

Последний год мы с ним мало разговаривали про Затею. Всё уже было давным-давно обговорено, со всех сторон, до такой степени, что обоим надоело.

Ворошилова спустилась по лестнице – принаряженная, джинсы сменила на юбку. Кофта без рукавов, ожерелье из деревянных бусин. Подаренный мной серебряный браслет превосходно смотрелся на руке, голой до плеча. Она тоже, значит, приготовилась, подумал я, поняла, что разговор будет важный. Или, может, разговор тут ни при чём, а ей просто надоело фигурять в штанах и свитере? Я достаточно прожил на белом свете, чтобы знать: женщина украшает себя не для мужчин, а для всех, и для себя самой тоже.

Иными словами, это было небольшое, но впечатляющее дефиле: прекрасная гостья снисходит по ступеням к двум бородатым дядькам.

Я оценил.

Авраамий поклонился и протянул заскорузлую полусогнутую ладонь.

– Рад видеть, Георгия Петровна! – Трещина из его голоса исчезла. – Счастлив, так сказать, сызнова иметь возможность беседы!

Он произнёс эту тираду – разумеется, заранее подготовленную – с такой сладчайшей церемонностью, что даже запах дёгтя от его бороды стал сильнее. Мне стало неловко.

Далее был обмен дежурными любезностями – нет ли в чём нужды, как вам наш городишко, хорошо ли устроились? – необходимый только для того, чтобы оба присмотрелись друг к другу: голубые глаза – против зелёных, провинциальный деревянный монстр – против московской звезды.

Пожав руку звезде, Авраамий снова убрал правую ладонь в карман, а левой стал оглаживать бороду, изображая Саваофа; опять же было понятно, что все свои жесты он заранее рассчитал; и я видел, что Ворошилова всё понимает. Но избежать вынужденного краткого спектакля было невозможно.

Наконец расселись за столом. Я принёс Ворошиловой большую чашку кофе. Чтоб совсем закончить официальную часть, попросил Авраамия:

– Покажи пест.

Он вынул правую руку, разжал пальцы: на коричневой бугристой ладони поблёскивал отполированный медный цилиндр длиной в карандаш, толщиной с рукоять ножа, сплошь покрытый гравировкой.

– Этот предмет, – сообщил Авраамий специальным таинственным голосом, вытянув руку к Ворошиловой, – всегда держу в правой руке в честь своего прародителя, святого Авраамия Ростовского. По преданию одиннадцатого века, он пошёл на берег нашего озера, и там ему, по его молитве, явился сам апостол Иоанн Богослов, и от него-то Авраамий и обрёл медный жезл, пест, или посох, увенчанный крестом. И тем посохом Авраамий сокрушил языческого идола, почитаемого племенем меря. Взял – и одним ударом пополам-то и расколол. И язычники разбежались в ужасе, но затем вернулись, и Авраамий обратил многих в христианское учение. И потом того посоха никогда не выпускал из правой-то руки вплоть до смерти. И от того песта-посоха, святого дара Иоанна Богослова, ещё много было чудес, но о них потом