Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

раз. Потом понял, что так нельзя. Если Затея выгорит и если всё вскроется (а есть вероятность, что вскроется) – следователи непременно расспросят музейных работников. А не было ли странных, необычных посетителей? Кто приходил слишком часто? Кто подолгу задерживался возле экспонатов, теперь украденных? Кто фотографировал их? Кто подходил слишком близко или даже пытался потрогать? Смотрительницы – пожилые женщины, им скучно, они от нечего делать изучают посетителей. Они обязательно меня вспомнят. А найти меня в городе, даже не зная имени и фамилии, – дело нескольких часов. И однажды я перестал ходить и в музей, и вообще в кремль. За последние три года – даже не приблизился. Как говорят настоящие воры, “нельзя рожей светить”. Три года – немалый срок, а память у людей короткая: меня, скорее всего, забыли, да и смотрители многие сменились.

Теперь – вошёл спокойно, только шапку пониже на лоб надвинул.

Если всё получится, если смогу освободить братьев – так или иначе придётся уехать из Ростова, лечь на дно, надолго, на несколько лет. У меня есть преимущество: я никуда не спешу. Моё время деревянное, течёт иначе. Я могу исчезнуть и на десять лет, и на двадцать. Сыщики состарятся, а со мной ничего не будет.

Нет второго такого народа, кто умеет прятаться, как деревянные истуканы. Спрячусь надёжно. Заховаюсь в самую дремучую яму. Спрячусь так, что сам себя не найду.

А как всё получится и спрячусь – буду наслаждаться победой, буду переполнен самым звонким счастьем, какое только бывает.

Недолго ждать осталось.

– Сначала, – сказал я Ворошиловой, – предлагаю пойти в Успенский собор и проведать святого Леонтия, его нетленные мощи. Это наш первый ростовский проповедник, первый, кто крестил местных язычников и был ими убит. Если приходить сюда – начинать надо от Леонтия, а уж потом идти в музей. Лично я всегда так делаю. Если не хочешь, можешь подождать снаружи.

– Нет, – ответила Ворошилова, – чего ж я буду ждать снаружи? Пойдём вместе.

В соборе я купил и поставил пять больших свечей. Леонтий лежал отдельно – надо вправо свернуть, пройти вдоль стены и спуститься вниз по ступеням в особую, старую часть, почти подземную; собор перестраивался и надстраивался много раз, но придел с мощами Леонтия не трогали, и так он оказался как бы в дальнем углу, не напоказ, а спрятанный, как и положено настоящему ростовскому святому.

Припал к прохладной раке лбом и ладонями, поцеловал троекратно. Ничего не почувствовал, да и не ждал – дух был в смятении, мысли все – суетные и разбросанные. По большому счёту от такого подхода нет никакого толка. К святыне не надо подбегать – а подходить медленно, после тщательной подготовки, расслабив тело и наладив разум. Не пришло мне никакого ответа снизу, из-под спуда. Однако и не подойти было нельзя.

Прильнул – и отлип, отошёл, и жестом показал своей спутнице: ежели желаешь – и ты прильни. И убрался в сторону, на неё не глядел. Как она подошла, преклонилась ли, не видел, не хотел знать: это её личное дело, в Бога она не верит, атеистка.

И не только не глядел – но и сразу вышел из храма.

Спустя краткое время Ворошилова появилась, и мы постояли во дворе рядом, не глядя друг на друга.

– Не понимаю, – сказала гостья. – Вроде говорят, что истуканы в храмы не заходят. Боятся.

– Мы заходим, – ответил я. – Ты в Ростове Великом, у нас всё иначе. У нас всё так связано, что уже нельзя развязать. Ты пока ни о чём не думай, просто настройся на волну, и потом волна тебя сама понесёт. Не замёрзла?

Повлёк её дальше, к главной цели.

Музей – несколько залов, отдельно друг от друга, в стенах кремля. Шли по узким галереям, по щербатым ступеням, под низкие своды – голову береги! – по коридорам, где вдвоём не разойтись; если в такой кирпичной кишке встанет крепко один воин со щитом и копьём – сможет обороняться от десятерых.

От стен разило особенным холодом: казалось, если рискнуть и дотронуться голой ладонью – сам немедленно вмёрзнешь, встынешь костьми и тебя утянет, засосёт в стену, обратишься то ли в камень, то ли в лёд. А страшней всего понимать, что тебе именно что хочется, очень хочется срастись с этой кирпичной незыблемостью; она грозила – но и приглашала, манила, подзывала: иди ко мне, прилепись, пристынь, пребудь в студе, как я пребываю в студе от мохнатых древних веков.

Отворил тяжкую дверцу – внутри тепло, зальчик под низким потолком.

– Музей, – сказал я тихо, почти на ухо Ворошиловой, – не такой большой, но и не маленький. Обойти всю экспозицию – минимум день. Тут одной только ростовской финифти два зала… Кстати, и живопись есть…

Она кивнула, а я стал объяснять, что Ростов спешки не любит, что надо заложить минимум три дня, чтобы всё увидеть и потрогать. И не три, а пять дней надо, а лучше – пожить тут какое-то время, например недели две.

И притом неважно, кто ты такой: научный атеист, или воцерковленный православный христианин, или язычник, или маловер, или модный художник, или рок-музыкант. Ростов берёт всех, и тебя тоже возьмёт.

Пока объяснял – привёл к цели.

Они стояли в ряд, все в одном месте, в так называемой белой палате музея церковных древностей, вдоль стены: деревянные храмовые изваяния, сделанные в разное время, разными мастерами из разного дерева. Все они были мне знакомы до мельчайших деталей, до такой степени, что я, ещё не украв их, уже считал своими.

Увидев недвижное деревянное братство, Ворошилова остановилась и нахмурилась. Тихо произнесла:

– Я так и знала. Это никакая не экскурсия.

– Нормальная экскурсия, – возразил я. – Всё равно бы сюда пришли. Это же твоя тема, ты их рисуешь.

– Да, – грустно сказала гостья, – тема моя. Деваться некуда.

Опять склонившись к ней, я стал шептать, конечно же сбившись на тон экскурсовода:

– Как видишь, тут две статуи “Сын Божия Иисуса, сидящего в темнице”. Он же “Христос в темнице”, или “Страдающий Христос”. Самый популярный и часто встречаемый сюжет. Одна фигура XVII века, другая – XVI века. Но мы Сына Божия не трогаем, даже не прикасаемся. Потому что сказано, что он вернётся сам, в силе и славе. Далее – Богородица, вторая половина XVIII века, обрати внимание: изваяна уже после начала гонений. То есть Синод уже запретил деревянные изваяния, а их всё равно продолжали делать… Но Богородицу мы тоже не трогаем. Вот эти – наши. Николай Угодник, XVII века, – ты знакома с его образом, с одним из них, который Можайский… Далее – Илья Пророк, XVII век. Одна фигура Иоанна