Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Владимир прищурил глаз; лицо его, довольно красивое, вдруг переменилось, заострилось, кровь отхлынула.

Молодой парень, подумал Авраамий, но от усилий ума – рано иссохнет. Как сам я рано иссох, а тоже был ражий и ел в три горла. От большого ума счастья нет, так сказано у пророка и записано. Умножая познания, умножаешь скорбь. И ведь верно записано, да только кому охота всю жизнь прожить во скорбях?

– Нет, батька, – произнёс Владимир, печально опустив плечи. – Не так всё. Сколько я ни думаю – а выходит, что моя власть вся зависит целиком от тебя. Чем больше поганых ты покрестишь – тем крепче я буду тут сидеть. Я вроде князь и задом своим утверждён на княжьем столе, однако на деле – мой зад сидит на твоём горбу. Ты меня везёшь. А я – только щёки надуваю…

Авраамий подумал, подумал – да и налил себе ещё.

Иногда неплохо добавить в трудный разговор толику хмельного задора.

– Уничижение себя, – сказал он, – есть тоже грех, обратная сторона гордыни. Повторяю тебе, Владимир Всеволодович: то, что ты посажен на Ростов, – то есть благо и для тебя, и для Ростова. Приводить поганых ко Христу – дело-то особое, и ты в этом деле меня не торопи. Кто хочет крещения – тот его принимает, а кто не хочет – тот режет козлят под деревянными чурбанами. Не пинками же их загонять? Чуть ошибусь – ан меня-то и порвут, как порвали Леонтия! И ладно бы меня – так следом-то и тебя могут порвать, как ты верно подметил. Готов ли ты отмахаться рожном, когда тыща поганых набежит? Говоришь, civilitas – вот она-то и есть, политика. Поганых-то больше, опять ты верно сказал, но средь них единства нет: один – молчит, другой – сомневается, третий – нож точит, а четвёртому всё равно. Но и среди христиан тож нет единства. Обратно тебе повторю, Владимир Всеволодович, не торопи ты меня в моём-то деле. В хороший день я одного поганого обращаю в христианина, в плохой день – ни одного. Жизнь потрачу – всё их племя покрещу, но это будет не сразу. Надо терпение иметь, и надо учиться ждать, ибо посеянное восходит долго.

Длинная речь утомила Авраамия, вдобавок он захотел отойти по малой надобе.

Он поймал себя на том, что пытается пошевелить перстами, безыменным и мизинцем: их не было уже, но они болели. Вся рука до предплечья горела нехорошим огнём, хоть оторви да выбрось. Хотелось замкнуться внутри своей боли, внешний мир раздражал и казался враждебным, но в другой миг – боль отступала, и тогда приходило облегчение и благодать.

Владимир повернулся к жене и сказал:

– Eam dicit paganos[3].

Гита улыбнулась.

– Я понимаю, – ответила она по-русски. – “Поганый” есть paganos, это понятно.

– Sic, domina, – сказал Авраамий, радуясь возможности вспомнить и свою латынь, наполовину забытую. – Слово “поганый” к нам от латинцев пришло, хотя вера – от ромеев. Но по-ромейски его произносить неудобно.

– Идололатики, – пояснил Владимир для жены, – так будет “язычники” по-гречески.

Гита не знала греческого, попросила повторить, муж повторил, и Гита за ним повторила, и оба засмеялись; меж ними чувствовалась любовь искренняя, свежая, не сугубо плотская связь, а дружеская, да ещё духовная.

До того приятно было Авраамию смотреть на этих двоих, молодых, ярких, умных, что рана снова перестала болеть.

Так-то любовь и действует, великая войма в ней есть, самую сильную боль утишает.

А Гита потом в продолжение всей беседы улыбалась и шёпотом повторяла “идололатики” – и вправду сказать, словцо ромейское звучало слишком мило, мягко, беззлобно. То ли дело “поганый”, похожее и на “погнать”, и на “погнуть”, да и на “погибель” – сразу ясно, о чём речь.

Для князя Владимира ромейский глагол был второй родной, воспринятый от матери, базилиссы Мономахини. Он и думал-то на обоих языках сразу – на словенском и на ромейском. А если человек мыслит на двух языках – он и мир видит в два раза шире. И так он привык, что и окружение себе свил из товарищей самых разумных, кто говорил и по-русски, и по-гречески, и на латыни.

Посаженный отцом на Ростов, он стал понимать и мерянскую речь, но, если приходили местные – просить или жаловаться, – говорил с ними только по-русски, ибо общение с повелителем не должно быть удобно для повелеваемого.

Все знали, что в Ростове он не навсегда, а лишь для начала. Отец, князь Переяславский и Ростовский Всеволод Ярославич, мостил для сына широкий путь: уже было решено, что в новом году Мономах уедет, пересядет с ростовского на другой стол. По этому поводу Авраамий печалился больше всех, но умом понимал: так надо, в Ростове такому умному князю тесно, он способен на большее.

Отсюда, от Ростова, начинал свою судьбу и его дед, благоверный великий князь Ярослав Владимирович, Мудрый, а потом – князь Борис Владимирович, святой страстотерпец, убитый Святополком Окаянным.

Много чего началось от Ростова Великого, и ещё больше начнётся, на то он и Великий. Отсюда, как из зёрнышка, вымахивает исполинское древо, а он, Авраамий, на нём лишь веточка. По мере того как разрастаются верхние ветви, нижние усыхают и отпадают, так и Авраамий усохнет и отпадёт; но это будет не завтра.

Потому ему теперь втройне приятно смотреть, как юнцы, годящиеся ему во внуки, едят, пьют, шутят, смеются, друг дружку пихают локтями, от них идёт молодой запах, – всё у них впереди, весь мир в руках, все цари земные в родственниках. Высоко сидят, выше – только Бог, и судьба их будет огромна. И теперь их не брага пьянит, и даже не звенящая в ушах молодость как таковая – а само предчувствие огромности, иначе сказать exсelsitas – величия, понимаемого не через гордыню, которая есть первый и самый сладкий яд сатаны, а через долг, который есть горечь.

Чем выше сидишь – тем больше должен.

Все трое на какое-то время позабыли про Авраамия, как будто его и не было за столом, – говорили, что зима снежная и холодная, а значит, лето будет жарким, говорили про спор Всеволода с братом за великое киевское княжение, говорили про охоту, без которой Владимир Мономах жить не мог, говорили откровенно, не стесняясь в выражениях, и Авраамий понимал: сказано не ему, но в его присутствии и для его ушей тоже, он причащён тайнам власти.

Потом Владимир, наконец, оборотился в нему.

– Я тут останусь лишь до лета, – сказал он. – Потом сяду на смоленский стол,