Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Авраамий долго пересекал двор от ворот до крыльца, очень долго, потому что все, кто был, сгрудились теперь вокруг него, кланяясь, ломая шапки, прося сложенными ковшиком ладонями благословения, и все как один обязательно хотели дотронуться до жезла; про удивительную рыбину, кажись, и забыли. А что батька благословлял их окровавленной культей – опять никто не обратил внимания, будто так и надо.

Славный день, думал Авраамий и радовался про себя, но улыбку сдерживал.

Пошёл в княжий дом.

В гридне, жарко натопленной, собрались малым числом: сам князь Владимир, княгиня Гита, тиун Ярмоха да вятший муж Фадей, друг князя, столь же молодой или даже моложе, гладкий, как кот, чуть суетливый, нервный, не таков, как Владимир – тот с пелёнок был спокоен и голоса без нужды не повышал. Пятым был Авраамий. Остатние если и праздновали, то где-то обочь, а может, и не праздновали, а разошлись, исполняя обычные обязанности.

Приглашённый щукарь Чекулай в последний миг сильно оробел и остался за порогом гридни, но Владимир его отдельно позвал, хлопнул по плечу и едва не насильно усадил за стол. А второй, Мазай, и вовсе не пришёл, упрямо настоял: сказал, что останется при лошади, к тому же он елыман, словенского языка не знает, стало быть, и поговорить толком ни с кем не сможет.

– Добро, – сказал Владимир, – не хочет, значит, не хочет. – И велел Чекулаю: – Ешь давай и пей.

Очень быстро, бесшумно, в мягких войлочных чунях вбежали челядины, все мужики, с отмытыми добела руками, занося еду и питье; ловкими текучими движениями уставили столешницу блюдами, кувшинами, чашами, братинами, устелили рушниками. Добавили и свечей. Ростов – город богатый, и князь богат, свечей не жалели тут.

Сильно запахло мясом, брагой, ставлеными медами – день был скоромный. По тому случаю Авраамий решил дёрнуть ковшик медовухи, а следом и второй, для согрева и чтоб унять боль в руке; и вообще, на душе его было славно, благодатно, чего ж нутро грешное не побаловать?

А промёрз-то за долгое утро аж до зубных корней, до пердячей косточки. Сосульки в бороде и усах растаяли – он их тряпицей вытирал и никак не мог утереть.

Чекулай, рядом сидевший, от робости окаменел, не знал, трогать ли ему незнакомо пахнущие княжьи яства. Перед ним поставили лоханку с водой, руки помыть, а он возьми её, да и выпей всю в четыре глотка. Однако никто и бровью не повёл – ну бывает, не знает малый благородного ряда.

Однако все, кто был за столом, да и сам Чекулай, понимали, что он тут лишний и надо его побыстрее спровадить.

Владимир сделал краткий знак Ярмохе, и тот ловко метнул через стол два малых кошеля, они упали перед щукарём и глухо звякнули.

– Это тебе, – сказал Владимир, – и товарищу твоему. Если ещё чего желаешь – говори. Нынче твой день.

Чекулай прокашлялся.

– Елусь-поелусь, великий князь, – сказал он. – По-нашему это значит “доброй еды”.

– И тебе, – ответил Владимир. – Только я не великий князь.

– Скоро будешь, – значительно произнёс Фадей с набитым ртом.

Ярмоха добавил:

– Дай-то Бог.

– Когда съешь эту щуку, – продолжал Чекулай, глядя на князя Владимира, – то отдай нам голову. Мы тебе сделаем костяк, голый и белый. И отдадим. А зубы ей выломай, не все, но некоторые, и носи с собой. В зубах вся её войма. По-нашему – сила.

– Договорились, – сказал Владимир, – отрежу тебе от неё десятину, как принято. Такую рыбину весь город будет есть три дня, и ещё останется на четвёртый.

Чекулай опустил глаза, примолк.

– Они щуку-то не едят, Владимир Всеволодович, – объяснил Авраамий. – Они её не любят. Щука жрёт всё, что увидит, как свинья. Если голодная, она и мальков-то своих жрёт. Меря добывают щуку только для заработка, словенам продают. Сами же едят другую рыбу.

Владимир повернулся к жене и сказал:

– Hic piscis liberos suos comedit[2].

Гита покачала головой.

Латинская речь за столом прозвучала веско, звонко, как будто ударили бронзой о бронзу, и весь дух в гридне огустел, солидно окреп. Хоть и жевали – а переглянулись.

Тут, в Ростове, в простой рубахе с закатанными рукавами, сидел прямой правнук Владимира Святославича, Крестителя Руси, и прямой внук Ярослава Мудрого и Ингигерды Шведской, сын базилиссы Мономахини, дочери базилевса Константина IX, и муж дочери короля саксов Гарольда II.

Тут шевелила дланями сама История познанного мира; люди были молодые, иногда забывали, кто они есть, но чаще – вспоминали.

Чекулай неловко встал из-за стола, задом, пятясь, перешагнул через лавку, кошели с серебром надёжно прижал к груди, низко поклонился – и был таков. С ним исчез и тяжкий избяной его запах. Владимир посмотрел на тиуна Ярмоху – и тот вышел тоже, топая сапогами, на ходу дожёвывая кусок: надо было велеть охране, чтоб обоих щукарей беспрепятственно отпустили со двора вкупе с лошадью и санями, а главное – с княжьим подарком. А то бывало, что князь щедро наградит, а привратный стражник – остановит, обыщет, отнимет и пойдёт в дом узнавать, подарено или украдено.

Без Ярмохи, которому было лет уже за сорок и которого Владимир не очень любил и подозревал в воровстве, и без мерянина-рыбака, совершенно лишнего в узком кругу, в гридне стало свободнее и веселее.

Подождали, пока втекут бесшумные челядины, внося вторую перемену блюд, и вытекут, и за ними затворится дубовая дверь.

Владимир браги не трогал, ел мало и еду всю – не местную, а издалека привезённую, белый пшеничный хлеб – ломал и обмакивал в плошку с ромейским маслом и жевал долго, глядя мимо всех.

А княгиня Гита, как положено жене, посматривала сбоку, следила, как и что ест и пьёт её муж, чтоб насытился, но не сверх меры.

Гита, хоть и дочь короля, наперёд не лезла, молчала, по ней было видно, что воспитана в скромности, как в главнейшей добродетели. На люди выходила в покрове, закрывающем всё лицо от середины лба до горла. Мир не знал более благочестивой жены, кротко терпевшей все тяготы чужбины с её холодом и огромными расстояниями.

– Ай, чудище сильное, – сказал Владимир Авраамию. – Я измерил, вышло восемь шагов, и одна треть – голова. Надо бы взвесить его, интересно, какая в нём тяжесть. И далее я велю всё записать, и разошлём отписки отцу и дядьям, все пусть знают. Величайшую рыбину прихватили – значит, не скудно живём. И если такая щука уловилась – значит, есть и другие такие же, а может, и бóльшие.

– Так она скоро издохнет, –