Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

решительно сказал Фадей. – Нельзя время терять. Я думаю, надо нынче запалить большой костёр перед воротами на площади и не жалеть дров, а потом вытащить чудище – при всём скоплении vulgus, – положить на угли, и пусть испечётся. И призови весь народ: и словен, и мерян, и чудь – и пусть они придут и едят. И вынести им горшок соли. Gloria твоя разойдётся – от смолян до Ладоги. Тебе и делать ничего не надо, лишь велеть. Слухом земля полнится! Все потом скажут, что князь Ростовский Владимир Всеволодович добыл magnus piscis в сто шагов длиной – и накормил весь свой народ! Такова будет твоя щедрость – а без щедрости нет истинного величия, exсelsitas!

Высказав предложение, Фадей, возбудившись и не умея успокоиться, вышел из-за стола и прошёлся вдоль стены.

Весь свой решительный монолог он перемежал фразами и отдельными словами на латыни, обращаясь к Гите, а она слушала внимательно, глядя то на него, то на мужа, и видно было по ней: понимала или хотела понять.

Авраамий молчал: хмель его забрал, кое-как оттаяли ноги и руки, и всё дело с уловлением чудесной рыбины показалось ему чужой придумкой, как будто не он бил её по голове совсем недавно медным орудием, как будто не его пальцы отгрызла беспощадная тварина, как будто всё это превращалось в чужую, незнакомую легенду, строку в летописи.

Владимир оборотился к нему.

– Теперь ты скажи, батька.

– Что сказать-то?

– Как нам быть с этой щукой. Может, отпустить её, да и дело с концом? Жалко убивать.

Авраамий снова промокнул тряпицей бороду.

– Нынче было чудо со мной, – сказал он. – Пока я её усмирял, она мне два перста откусила.

Владимир встревожился:

– Что ж ты молчал? Давай позову лекаря!

– Раны Христовы никто не врачевал, – ответил Авраамий, – так и я обойдусь. Рука-то цела осталась, чудесным образом, да и весь я тут, а тварь могла ведь меня и всего сожрать… Но нет, всей её силы хватило только на два моих перста! И стал я думать, в чём тут промысел Божий. На руке-то – пять перстов, и, когда сложишь персты – первый перст, долгий, выражает человеческую суть Христа, а средний перст, чуть согнутый, выражает его божественную суть, а чуть согнут – потому что в Христе человеческого-то наполнения чуть больше, нежели божественного. А три прочих-то перста прижаты, ибо они выражают Святую Троицу. Рыбина оторвала мне мизинец да безыменный – стало быть, покусилась на Святую Троицу, а суть-то Христа оказалась ей не по зубам! Так я истолковываю сей случай. Силён, значит, Христос. Как бы я служил без правой-то руки?

Какое-то время все сидели, обдумывая услышанное.

Фадей первым нарушил молчание.

– Значит, нельзя отпускать, – сказал он. – Если зверь хоть раз распробовал человечины, он и дальше будет её хотеть. Это все знают. Отпустить – она зиму перезимует, а летом будет кидаться на рыбаков. Более того, – Фадей сильно воодушевился, – надо ей брюхо распороть и достать твои персты, отец Авраамий! И сохранить – в память о чуде! Лично я бы один перст себе взял.

– Ну и на кой ляд тебе мой перст? – спросил Авраамий.

Фадей посуровел.

– Давно все знают, – сказал он, – что ты, батька, истинно великий святой нашей земли, и, если ты подаришь мне хоть волос со своей бороды, я его буду хранить с бережением, а потом отдам детям.

Авраамий расстроился: не в первый раз уже ему говорили подобное.

– Будем считать, – сказал он, – что я этого не слышал. Кого при жизни называешь святым – того искушаешь.

Фадей нахмурился и опустил глаза.

– Истинно святой и мученик, – продолжал Авраамий, – у нас один: отец Леонтий, которого поганые растерзали. Не знали, дурни, что ему так лучше сделали, а себе-то хуже.

Все, кто был за столом, молча перекрестились.

Зря я влез со своими откушенными перстами, подумал Авраамий. Люди еду ели, а я им свою кровищу предъявил. С другой стороны, чудо-то случилось, и нельзя князю не рассказать…

Владимир отодвинул от себя блюдо.

– Значит, убить её, – сказал он. – Я верно понял?

И вперил в Авраамия внимательный взгляд.

– Сам решай, Владимир Всеволодович, – ответил Авраамий. – Съешь ли ты эту рыбу сам или же отдашь на съедение народу – это сути-то не изменит. Так или иначе – будет поганое действо, ритуальное пожирание. Истребление добычи в надежду ещё более богатой будущей добычи. И не все будут радостно жрать эту рыбину, а токмо словены. Меря-то жрать её не будут. По их представлениям это есть Йолс, иначе чёрт, или, по иному мнению, князь-рыба, главная над всеми прочими-то рыбами, так же как ты – главный над нами. Далее – выбор за тобой. Ты можешь убить её и съесть, и тогда её войма, иначе – сила, перейдёт к тебе, но кроме воймы – к тебе перейдёт и её судьба. Либо ты её отпустишь…

Владимир поднял руку, перебил голосом посуше, потвёрже:

– Прости, батька, не то говоришь. Убить или отпустить – это не выбор. Каждый раз, когда мне предлагают выбор из двух – я знаю, что это выбор диавола. Нет никакого выбора из двух. Выбирать надо из многого и разного, ибо мир устроен не просто, а сложно.

Фадей выпрямил спину и произнёс:

– Истинно так.

– Так, – повторил Авраамий, потом подумал и добавил: – Бог нам послал тебя, Владимир Всеволодович, я каждый-то день его за тебя благодарю. И тебя, и княгинюшку-то вставил в ежедневное поминовение, но и вдобавок ещё отдельно от себя возношу слова. Потому что взамен тебя мог быть другой князь, не столь разумный-то, а может, и вовсе неразумный, а я неразумных-то князей много видел.

Владимир улыбнулся.

– Нет, батька, – сказал он, – опять не туда сворачиваешь! Теперь уже ты меня искушаешь. То мы тебя назовём святым, то ты меня назовёшь разумным. Мы тебе подольстили, ты мне тож подольстил – так неинтересно. А интересно мне – понять, как поступить так, чтобы все были довольны. И христиане, и поганые, и словены, и ладожане, и меря, и чудь. Это называется – civilitas. Политика. У меня город и посад – четыре сотни дворов, из них только сотня – крещёные христиане, а прочие все – поганые. И ещё в три раза больше сидят по сёлам окрест, и тоже все молятся идолищам. У меня – один бог, у них – другой, я говорю по-словенски, они на колме. Ну и как мне править? Вчера они Леонтия убили, завтра и на меня с дубинами пойдут, с них станется, народ свирепый.

– Так и есть, – сказал Авраамий. – Но тебе, Владимир Всеволодович, деваться-то некуда. Тебя отец