Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

А бывает и другое: случается нечто, о чём лучше не знать никому, а кто узнал, тому лучше забыть; о том сказано у Иоанна Богослова: “И когда семь громов проговорили голосами своими, я хотел было писать; но услышал голос с неба, говорящий мне: скрой, что говорили семь громов, и не пиши сего”.

Вот по этому прямому наставлению о событиях, слишком кошмарных или слишком удивительных, не поддающихся объяснению, летописцы умышленно и умалчивают, не оставляют свидетельства.

В середине весны следующего года Владимир Всеволодович погрузил на корабли весь свой двор, три дюжины самых ближних и вятших, трёх служанок жены, – и ушёл водой в Смоленск. Ушёл раньше обещанного – видно, получил отписку от отца и торопился. Но про ту отписку ничего не известно. Дело было сугубо тайное: никто не знал, что князь уйдёт. Вчера был – а сегодня и нет его. Ни с кем не прощался, и с Авраамием тоже. Наверное, в отцовой отписке было отдельно сказано сделать всё внезапу и молча.

Через два года Авраамий Ростовский умер, до последнего мига не выпустив из пальцев искалеченной руки медный посох, вручённый ему апостолом Иоанном Богословом на берегу озера.

Но пока он был жив, хоть и старик, – местные ростовские тесляры вырезали топорами и ножами из дубового ствола его круговой образ, очень искусно, так что ликом и станом деревянный был неотличим от живого. Только у живого не хватало двух пальцев на правой руке, а деревянному оставили все пальцы, для красоты. Сверху покрыли слоем левкаса и потом раскрасили. Показали старику – тот рассердился и велел убрать изделие с глаз долой. Так и прятали деревянного, пока живой не почил. И лишь когда почил – поставили образ в храме. Только тот храм до наших дней не сохранился – вроде бы его смыло наводнением в царствование Алексея Михайловича, второго Романова.

Также забыли имена тесляров, создавших круговой образ; а может, они сами не хотели, чтоб их помнили, ибо помнить следует лишь тех, кого совсем нельзя забывать.

Тело Авраамия Ростовского предали земле в ограде Богоявленского монастыря, им же и основанного, по старому обычаю – в цельной колоде, опять же из дуба. Прошло сто с лишним лет. Рядом со старым деревянным храмиком возвели новый, тож деревянный, в тот же чин и подобие, но больше размером – и могилу побеспокоили. Дубовая домовина хоть и лежала в сырой земле, а никак не тронулась гниением. По воле настоятеля монастыря колоду раскрыли, чтоб убедиться наверное. Глянули: тело высохло и потемнело, но тлен его не взял. Мощи тогда перенесли под своды нового храма и заключили в раку, а медный посох, “трость Богословлю”, укрепили рядом, и так посох пробыл при своём владельце ещё двести лет, пока царь Иван Васильевич его не позаимствовал, но это всем известное дело.

И ещё многие запомнили: в год, когда была вскрыта могила и обретены нетленные мощи Авраамия Ростовского, в озере вдруг появилась большая рыбина, то ли щука, то ли сом, – такая злая, что переворачивала рыбацкие челны и утаскивала под воду людей; некоторые вернулись искалеченными, а некоторые и вовсе пропали.

А до того было ещё одно дело.

Владимир Всеволодович Мономах, князь Ростовский, потом Смоленский, не забыл чудесную историю с отъятыми перстами Авраамия. Через тридцать лет, уже будучи великим князем Киевским, он пошёл войной на ромеев, на базилевса Алексея Комнина – и тот, решив не доводить дело до битвы, прислал навстречу послов с дарами. Владимир дары принял, но потребовал вдобавок бесценную святыню из дворца базилевсов – два перста от десницы Иоанна Предтечи.

Ромеи пожадничали и всё же прислали, но не два перста, а один.

Перст Иоанна Предтечи долго хранился в Киеве, а потом в Успенском соборе Московского Кремля, а потом в музее. И до сих пор там находится.

А куда пропали персты Авраамия – никто не знает. Скорее всего, съела их Большая щука.

Часть вторая

Родня поганая

1

Я вот – деревянный, но мой быт – обычный, человеческий.

С одной стороны, мне нравится. Быт людской, как у всех. Ну, или почти как у всех. С другой стороны – быт пожирает время.

Быт непобедим. Быт есть всегда.

Я – деревянный, мне не нужно готовить еду, мне не нужна канализация и даже водопровод. Но я вынужден изображать обычного живого, и все системы жизнеобеспечения содержу в порядке. Мало ли кто зайдёт. Стало быть, надо иметь наготове чай и кофе, печенье, конфеты и всё, что полагается по правилам гостеприимства.

По той же причине зимой надо обогревать дом, держать хотя бы плюс семнадцать.

По идее, я могу ходить при любой погоде голым и босым – но я одет и обут по сезону, а одежду нужно стирать, обувь – чистить.

Хоть ты деревянный, хоть живой – а грязищу с улицы в дом таскаешь каждый день, давай отмывай.

Полы надраивай шваброй, половики – отчищай.

Машинка стиральная работает. Порошок для неё – иди покупай.

Дом – в стороне от дороги, а всё равно летит пыль, а весной растительная пыльца – давай оттирай, мой окна. Тряпки заведи, чистящие средства.

Машину имею – замечательную, надёжную, а её надо беречь, особенно кузов. Стало быть, опять нужны тряпки, вёдра, вода в большом количестве.

Каждую зиму на кровлю дома наваливает снега, весной он падает, рушит водостоки – иди ремонтируй.

Каждое лето двор зарастает травой – косить надо. Все соседи вокруг косят.

И плати за всё, плати – за свет, за воду, за газ, за вывоз мусора. Коммунальные расходы, куда деваться.

Желаешь жить как все – значит, крупную часть своей силы пожертвуй на быт. Все так делают, и ты делай. Это жертва языческая. Жертва потребностям тела, животному естеству.

Дом человеческий, тёплый, уютный, чистый, светлый, создаётся жертвой его хозяина. Чтобы дом стоял – отдай часть себя.

Избежать – невозможно, быт сильней тебя. Лампочки перегорают – всегда. Замки ржавеют – всегда. Доски заборные гниют – всегда.

Веруй в Сварога, в Одина, в Иисуса Христа, в Будду, в Кришну – а снег надо чистить. Бери лопату, иди работай.

Живой, деревянный, хоть из соломы извязанный – делай.

Ладно я, деревянный, я не знаю усталости – а живому как? Зимой надо час потратить, только чтобы пробить из дома проход. И так сто дней подряд, с декабря по март.

Так