Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

По старой традиции лес мы валим зимой. Сезон – примерно четыре месяца, с середины ноября по начало марта. Зависит от погоды. Чем раньше прекращается осенняя распутица и подмерзают дороги – тем раньше мы выезжаем.

Авраамий много всего помнит про старые времена и называет их тоже по старинке: “при царе”. И он рассказывал, что “при царе” люди в тёплый сезон не заготавливали дрова. Хлопотали по другим делам. В мае – подготовиться к посевной, потом – пахать и сеять, потом – в лес, собирать ягоды, потом грибы, потом в лес вообще нельзя ходить: у зверей начинается гон; потом надо собирать урожай.

По дрова – только зимой.

Теперь же традиционный уклад нарушился необратимо; в нынешнем веке люди заготавливают дрова круглый год.

Но не мы, не наша маленькая артель. Мы действуем по старинке: как наши праотцы делали, так и мы.

Ну и есть практическая причина, чтоб работать зимой. Мы валим деревья незаконно, мы не оформляем порубочных билетов, мы не платим взносов, ничего и никому, ни копейки. Таких, как мы, диких, “чёрных лесорубов”, ловят и налагают жестокие штрафы. В особо тяжёлых случаях – до семи лет лишения свободы, серьёзное дело. Но если в тёплое время года ловить нас легко, то зимой сотрудники лесной охраны резко умеряют своё служебное рвение. Холодно, да и не пробиться в чащи через сугробы.

А мы – пробиваемся, мы истуканы, мы мороза не боимся и усталости не чувствуем, мы заезжаем в самые глухие дебри, в непролазы, где нас не сможет преследовать ни один лесник, даже самый отчаянный.

Лес – стратегический ресурс, как нефть или газ, и даже лучше: этот ресурс возобновляется. На месте каждого снесённого дерева через тридцать – пятьдесят лет вырастает такое же. Но это в теории, а на практике, чтоб лес рос свободно, его нужно чистить и беречь от пожара. Закон требует, чтоб через леса прорубались просеки. Случись пожару – по просекам приезжает техника, тушат очаги. Просеки зарастают молодняком, и их следует регулярно приводить в порядок. По просекам ездят лесники, наблюдают за своим хозяйством. В их обязанности входит прочистка массива: удаление сухостоя и валежника.

Если из бюджета получены деньги – в лес вторгаются колонны мощных машин, трелёвочные трактора и грузовики-вездеходы, и бригады крепких молодцев с пилами. Упавшие, сгнившие, высохшие деревья разделывают на части и вывозят. Под это дело можно подвалить и какое-то количество здоровых деревьев.

Таким же образом чистят и лес по обочинам дорог, железнодорожных и автомобильных.

На всё есть регламенты, нормы и подзаконные акты, продуманные и утверждённые.

Но на деле – регламенты соблюдают приблизительно. Древесина, оставшаяся от вырубки, тут же на месте делится на две части: то, что нельзя продать, и то, что продать можно. В первую очередь вывозят кондиционную древесину – её распиливают на дрова. Труху и гниль тоже положено вывозить.

Это бизнес хотя и тяжёлый, но довольно выгодный. Миллионы на дровах не сколотишь, но и голодным не останешься.

Дрова, заготовленные в результате разрешённой вырубки, составляют основную часть товара на рынке.

Но есть на том же рынке и такие, как мы, чёрные лесорубы, – они валят лес где хотят и как хотят.

И не просто чёрные мы, двое, – мы черней чёрных: мы не боимся мороза, не знаем усталости, видим в темноте. Поймать нас – иди попробуй.

С одной большой берёзы выходит примерно кубометр дров. Один куб у нас стоит три тысячи рублей. Пять деревьев завалил – пятнадцать тысяч поимел. На самом деле больше, потому что сучья берёзовые на продажу не идут, но горят почти так же, как и обычные кондиционные дрова.

Кондиционные мы продаём, а сучья распиливаем и топим собственные печи, и на этом экономим.

А холодный сезон у нас – девять месяцев, с октября по июнь.

Если вы, например, человек небедный и есть у вас свой домик, в том домике дровяная печь или камин и вы ещё любите шашлыки (а кто их не любит), а на каждую партию шашлыка нужны две вязанки идеально высушенных дров, – сколько вам нужно в год горючего дерева? Пять кубов? Семь?

Авраамий говорил, что в прежние эпохи, “при царе”, самые ровные, прямые берёзовые чурбаки уходили на производство лучин. Чурбак раскалывали на тонкие полешки, а те полешки, в свою очередь, раскалывали на лучины.

Дома освещали либо восковыми свечами – очень дорого, либо сальными – дешевле, но они страшно воняли и быстро изгорали, либо лучинами – ещё дешевле, но и тут есть свои сложности. Лучинка славно горит и хорошо пахнет, но уходит её много.

Авраамий рассказывал, что в прежние времена умел щепать тысячи лучин, делал их них связки и продавал, за три связки – полкопейки.

При разделке свежего берёзового ствола сразу смотрели на кожу дерева – на бересту, её снимали топорами аккуратно, получались большие простыни, примерно метр на метр. Эти простыни замачивали в воде с добавлением дубовой коры и потом помещали под гнёт, чтоб распрямить. Ровные пластины бересты продавали. Берёзовая береста – отдельный космос и отдельный бизнес, распространённый на наших землях так давно, что даже страшно представить.

Дёготь гнали тоже из бересты.

О том, что береста служила вместо бумаги, знают все. Светская русская письменность впервые появилась на бересте.

Северные народы, ханты и ненцы, умели делать из бересты сложные покрышки для своих чумов. Берестяные покровы служили десятилетиями. Они сохранились в музеях – многослойные, часто прошитые жилами животных.

Но теперь береста никому не нужна. Авраамий научил меня работать с ней, чтоб ремесло не пропало.

Под берестой есть второй слой, подкорье, луб – тоже в своё время материал распространённый, но мы луб не трогаем.

А под лубом – оболонь, собственно тело дерева.

Иметь дело с древесиной – естественное состояние для каждого из нас. Мы сами из дерева. Но между мной и берёзой, которую я сегодня буду умерщвлять, никакой особенной связи нет. Главное во мне – не деревянная суть, а Невма, делающая меня живым и мыслящим.

Одеты мы тепло, зипуны, шапки, штаны толстые и валенки. Но в лесу, когда нас никто не видит, снимаем и шапки, и зипуны.

Все леса вокруг города Авраамий исходил и изъездил вдоль и поперёк. Деревья, обречённые к вырубке, примечал заранее, с перспективой: эти – в нынешнем году, а вон те – через два года. По виду дерева точно угадывал, сколько ему лет и когда придёт ему конец. Берёза живёт, как человек, примерно