Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

рабочий зипун, пахнущий работой: маслом, бензином и сырыми опилками, – я в дом не заношу, оставляю на морозе, прочую одежду сразу заталкиваю в стиральную машинку и переодеваюсь в чистое. Мыться мне не нужно, к сухому дереву никакой запах не пристаёт.

Запах у меня есть свой, собственный, кипарисовой смолкой пахнет от меня. Может, потом, спустя лет тридцать или сто, я высохну так, что все смолки выйдут из моих тканей, и тогда запах пропадёт вовсе.

Моя гостья – наверху, я слышу, как она ходит, но что именно делает – не знаю. Пусть делает, что хочет, лишь бы оставалась.

Ещё день или два – и она утонет в нашем колодце, и на его глубоком дне мы её примем как свою.

Вижу: на столе лежит лист бумаги, картинка, карандашный рисунок. Мой собственный портрет.

Это Ворошилова, московская художница, решила, наверное, сделать мне приятное. Сюрприз. Или, может, у неё была какая-то другая цель? Послать мне знак, а через меня и моим старшим – вот, мол, я против вашей затеи, против музейной кражи, но всё же я ценю нашу дружбу, изображаю вас, деревянных человеков, силой своего искусства. Рисунок умелый, он кажется чуть небрежным, но это небрежность мастера. Я внимательно рассматриваю и улыбаюсь. Конечно, я на себя не очень похож, совсем юнец, какой-то слишком легкомысленный взгляд, чудаческая полуулыбка.

Сразу становится понятно: это – не я. Это тот, каким она меня увидела. Это образ.

А тот я, который – я, вернувшийся с работы в лесу и стоящий теперь у стола, кипарисовый истукан Иван, – тоже образ. Меня тоже когда-то создал такой же художник.

И мне кажется, что двухмерный, нарисованный карандашом чёрно-белый бумажный Иван подмигивает мне, трёхмерному, деревянному Ивану: привет! Мир тебе!

И тебе мир, брат. И Гере Ворошиловой – мир. Всем нам мир и любовь, красивая музыка, печное тепло, жизнь безмятежная, бестревожная. Прошу, Господи, пусть так всегда будет.

9

Наутро сильно потеплело, я припомнил совет Анны и предложил Ворошиловой пойти на лёд.

Собственно, лёд – громко сказано, он покрыт снегом, а в снегу пробиты тропинки: люди у нас любят своё озеро.

Лучший вид на Ростовский кремль – со стороны озера, но надо отойти подальше, хотя бы на километр.

Как я и предполагал, столичная художница вчера спала до полудня, а потом работала, делала наброски; так сама сказала.

Пошли гулять по озеру нашему.

Снег везде плотный, сверху обдутый и примороженный, и шагать легко, даже если сойти с тропинки.

– Спасибо за портрет, – сказал я. – Сохраню.

– Я потом сделаю лучше, – ответила гостья. – Сделаю цветной, большой, маслом. Это же моя главная тема – изображения храмовых скульптур.

– Я не храмовая скульптура. Я светское существо.

– Но я же не могу назвать свою работу “Портрет существа”. Портрет можно сделать только с живого человека.

– Но я – живой.

– Даже не начинай, – решительно произнесла Ворошилова. – Я так до сих пор и не могу понять, как это у вас устроено. Начинаю задумываться – и сразу разрыв сознания. Вот ты – тебе же не надо спать?

– Нет.

– И что ты делаешь ночами? Пока живые люди спят?

– Читаю, – ответил я. – Кино смотрю, браслетики выделываю, музыку слушаю. Мечтаю. Я люблю мечтать. Чем займусь потом, когда мы повернём Затею. Куда поеду, как буду жить…

– “Затея”, – повторила Ворошилова. – Это ты так называешь музейную кражу?

– Да, – сказал я. – Для конспирации. “Затея”.

Шли близко друг к другу, плечом к плечу, иногда даже нечаянно соударялись. Задувало ветром, он не был злым, не мешал идти – но мешал говорить, приходилось наклонять голову и повышать голос.

– И куда ты поедешь? – спросила Ворошилова.

– Не знаю. Куда старшие скажут. По нашим правилам я должен держаться своей территории, мне нельзя уезжать за пределы области. Может, в Ярославль. – И я легко признался: – У меня тут подруга живёт, я не хочу её бросать.

– Да! – вскричала Ворошилова и толкнула меня в бок. – У тебя же подруга есть! Давай, рассказывай!

– Подруга как подруга. Девушка вроде тебя. Кстати, искусствовед по образованию. И она не славянка, она меря. И у неё в роду были ведьмы.

– Потомственная мерянская ведьма! – Ворошилова почти подпрыгнула от любопытства. – Надеюсь, ты влюблён?

– Нет, – сказал я. – Она не ведьма, не надо так говорить. И я не влюблён. Мы просто друзья. Я пока не влюблялся ни разу. Авраамий и Анна говорят, что это нормально. Времени впереди много, влюбиться ещё успею… Так они говорят.

Ветер окреп, на плоскости озера ему вольно было погулять, но после вчерашних минус тридцати сегодняшние минус двадцать казались забавой. Считай, лето.

– А твоя подруга знает, кто ты такой? – спросила Ворошилова.

– Она знает, что я не сплю, не чувствую боли, почти ничего не ем. Я сказал ей, что у меня редкое неизлечимое генетическое заболевание. В остальном я такой же, как все. Но она считает, что я просто психопат.

Ворошилова рассмеялась.

– А действительно! – возбуждённо сказала она. – Это можно выдавать за психопатию! И что, она тебя не боится?

– Ей со мной интересно, – ответил я. – И она тоже хиппи. Любит Джимми Хендрикса и всякую эзотерику. Кастанеда, “Путь шамана”, вот это всё. Мы с ней и сошлись на этой теме, на хиппанской… На любви и мире, против войны и политики… И, кстати, она в курсе, что у меня в доме живёт художница из Москвы.

– Познакомь нас, – приказала Ворошилова. – Интересно пообщаться с коллегой.

– Вы с ней не коллеги, – сказал я. – Она сидит без работы. У нас в Ростове слишком много искусствоведов. Познакомлю, может, потом, позже.… Только ты ей не говори, кто я такой на самом деле.

Ворошилова покачала головой.

– Я думаю, она всё про тебя поняла. Но для себя – придумала рациональное объяснение. И даже если ты ей скажешь, что ты деревянный, она решит, что это просто проявление болезни. Психопатии.

– Истуканы, – сказал я, – ничем не болеют и с ума не сходят. Но я рад, что тебя позабавил.

– Да ещё как! – ответила Ворошилова. – Буквально глаза мне открыл! Может, никаких деревянных людей и нет, а есть группа клинических психов со справками! И я тоже к вам примкнула, и я тоже такая же!

Она остановилась и огляделась.

Мы отошли от берега достаточно – вокруг теперь была обширная, просторная, прохваченная ветром снежная пластина; тут и там на значительном отдалении виднелись чёрные фигурки рыбаков, замерших возле своих лунок; на востоке – противоположный берег, едва различимый, а против него, на западе, – кремль, золотые купола, а справа и слева от них – дымы, серые домишки плотным скопом; город как будто всплывал, восставал, выламывался из-подо